Немцы после войны: Как Западной Германии удалось преодолеть нацизм - Николай Власов
«Ситуация со снабжением была по-настоящему катастрофической, – вспоминал один из участников событий. – Купить еду стало почти невозможно. Рационы все время сокращались. Длинные очереди были повседневной нормой… Признаком немца стали впалые щеки. Животы исчезли. Немцы были близки к тому, чтобы оказаться в каменном веке»[54]. Отоварить карточки стало проблемой: можно было простоять в очереди несколько часов и вернуться домой с пустыми руками.
Самым трудным временем в послевоенной Германии оказалась голодная зима 1946–1947 гг. По меркам Центральной Европы она выдалась очень суровой. Плохие урожаи, недостаточные поставки из-за рубежа и далекая от идеальной система распределения привели к тому, что западные оккупационные зоны оказались на грани массового голода. Настоящий коллапс настал на железной дороге: из-за плохого угля и сильных морозов локомотивы выходили из строя, из 30 000 паровозов в рабочем состоянии оставались только 5500. Реки замерзли, и водный транспорт тоже остановился. Грузоперевозки парализовало: в портах лежало зерно, в Руре уголь, а горожане мерзли и голодали. Фабрики простаивали без сырья и топлива: промышленное производство, достигшее в американской зоне осенью 1946 г. 42 процентов от уровня 1936 г., к февралю сократилось до 29 процентов.
Нередки были случаи, когда люди ослабевали настолько, что не могли выйти на работу, – например в Кёльне, где реальный объем выдачи продовольствия по карточкам сократился в начале 1947 г. до 746 калорий в день. Примерно такими же были пайки в городских агломерациях Рура. В Вуппертале в мае 1947 г. дневной паек сократился до 650 калорий. Шахтеры получали усиленное питание, но все равно слабели от голода, ведь свой рацион они делили с семьями. По данным органов здравоохранения, за первые два послевоенных года взрослые немцы потеряли по 15–30 кг веса.
«Мы голодали, – вспоминала впоследствии одна из жительниц Рура. – У нас было совсем мало еды. Мой отец все время пытался что-нибудь раздобыть. К примеру, подгоревший консервированный кукурузный хлеб в банке. У нас в семье было много детей, нам нужно было что-то есть. Потом у нас была сухарная мука, тоже в банке. В ней были черви; другие об этом не знали. Нам приходилось готовить по очереди, поскольку мать была занята с малышами. Я видела: в супе из этой муки полно червей. Я не сказала ни слова, другие не заметили. Я давилась, но ела. Голод заставлял»[55]. Американских военнослужащих предупреждали, что они должны следить за своими собаками: немцы их воруют и едят.
В прессе публиковались советы ученых: чтобы меньше хотелось есть, надо больше спать или хотя бы меньше двигаться. Большой популярностью пользовались брошюрки с рецептами: как приготовить десять блюд из картофельных очистков, чем заменить привычные продукты. Бережливая хозяйка могла там прочесть, что кулинарный жир можно использовать повторно, если вылить его в сосуд с холодной водой, а разбитое яйцо получится сварить, обернув специальной бумагой. Горожане начали заниматься сельским хозяйством, сажая съедобные растения и табак на любом свободном квадратном метре: на газонах, в придомовых садиках, даже на балконах уцелевших квартир.
Школьник из Бохума вспоминал: «Моя мать – как и все матери в то время – стала настоящей кулинарной феей, то есть приобрела умение из ничего сделать что-то. Сейчас кажется забавным, сколько всего разного мы ели и как наши желудки это терпели. Летом мы, надев старые кожаные перчатки и взяв сумки, шли за крапивой. Это было в то время настоящее народное блюдо – шпинат из крапивы, причем даже неплохой на вкус. Среди прочего мы ели салат из листьев одуванчика, блины из муки с водой, жареные на касторовом масле, сухой хлеб, размоченный в воде и посыпанный коричневым кубинским сахаром, желуди, каштаны и так далее»[56].
Воспоминания о послевоенном голоде надолго врезались в сознание немцев. Еще много десятилетий спустя немецкие бабушки, в сознательном возрасте пережившие эти годы, пытались любой ценой накормить внуков до отвала и жаловались на то, что молодое поколение не умеет ценить своего счастья. Генрих Бёлль в середине 1950-х в повести «Хлеб ранних лет» писал:
Мне-то все на свете цены пришлось изведать не понаслышке, и я хорошо их усвоил, потому что ни по одной не мог расплатиться, когда в шестнадцать годков один как перст оказался в городе. Ценам меня обучил голод; при мысли о свежеиспеченном хлебе у меня просто мутилось в голове, и по вечерам, бывало, я часами бродил по городу, думая только об одном: хлеба! Глаза мои горели, колени подгибались от слабости, и я чувствовал, как во мне пробуждается что-то волчье. Хлеба! Я бредил хлебом, как морфинист бредит морфием. Я боялся самого себя и все время напоминал человека, который однажды читал нам в интернате лекцию о полярной экспедиции и показывал диафильмы: он говорил, что люди на Северном полюсе ели сырую рыбу, ловили и ели тут же почти живьем, раздирая рыбину на куски. Еще и сейчас, когда я, получив жалованье и рассовав по карманам купюры и мелочь, слоняюсь по городу, на меня накатывает порой воспоминание о волчьем страхе тех дней, и тогда я накупаю хлеба, я покупаю хлеб всюду, где он выставлен в витрине, свежий, теплый, благоуханный, – сперва две самых красивых буханки в одной булочной, потом еще одну в следующей, и много-много булочек, золотистых, с поджаристой хрустящей корочкой, я их потом оставляю на кухне у хозяйки, потому что и четверти купленного хлеба мне одному не съесть, а при мысли, что хлеб зачерствеет и пропадет, меня охватывает ужас[57].
Естественно, все это приводило к расцвету полулегальных и нелегальных механизмов обеспечения. Германия первых послевоенных лет во многом напоминала Россию эпохи Гражданской войны. Было широко распространено мешочничество – тысячи жителей крупных городов ежедневно отправлялись на доверху забитых поездах или пешком в сельскую местность, чтобы выменять или выпросить у крестьян немного продуктов. В первую очередь речь шла о картофеле; именно он стал не просто основой рациона, но предметом
