Заря над пеплом - Роберта Каган

Дети быстро повскакивали на ноги. Блюма взяла Перл за руку. Уходя, они оглянулись на Шошану широко распахнутыми от страха глазами.

– Все хорошо. Обещаю, я не трону вашу сестру, – сказал Эрнст, словно поняв, о чем подумали сестры-близнецы Шошаны. – Идите поиграйте.

Когда дети ушли, Эрнст сказал:

– Наверное, мне не стоит с тобой разговаривать. Но мне нужен друг. Отчаянно нужен друг.

Шошана кивнула. Потом очень осторожно, сознавая, что общается с человеком, решающим, жить ей или нет, она произнесла:

– Я вас выслушаю. И обещаю, что бы вы мне ни доверили, я никогда никому не расскажу.

– Я верю тебе, – ответил Эрнст. – В каком-то смысле мы с тобой очень похожи.

– Правда? В каком же?

– У тебя глубокая душа, – сказал он. – Прости. Знаю, это невежливо, но я забыл твое имя.

– Шошана. А вы доктор Нейдер, правильно?

– Да, – улыбнулся он. – Но ты можешь звать меня Эрнстом. – Он сделал глубокий вдох. – Но обращайся ко мне так, только когда рядом никого нет. Мы оба окажемся в опасности, если ты назовешь меня Эрнстом и кто-нибудь из персонала подслушает.

– Конечно, я понимаю. Когда кто-то рядом, я буду вас называть доктор Нейдер, – сказала она.

Эрнст улыбнулся Шошане. Он видел, что у нее дрожат руки. Ему хотелось взять их в свои, чтобы они перестали трястись. Но он этого не сделал. Вместо этого он начал рассказывать ей о своих страхах и тревогах, связанных с Жизель и Отто. Она молча слушала, сочувственно кивая головой. Очень приятно было поговорить с кем-нибудь. Он в этом нуждался. Нуждался в том, чтобы скинуть груз с души. Эрнст проговорил почти час, прежде чем понял, сколько времени прошло.

– Мне надо идти, – сказал он. – Спасибо, что выслушала.

Она кивнула.

Эрнст вышел из палаты близнецов в приподнятом настроении. Когда он проговорил все, что его мучило, вслух, ему стало заметно легче.

В коридоре его остановил Менгеле.

– Нейдер! – Менгеле похлопал его по плечу. Жест был вроде бы дружеский, но Эрнст не доверял начальнику. Менгеле улыбнулся, и внимание Эрнста привлекла щель между его передними зубами. Менгеле продолжил говорить: – Значит, вы теперь женатый человек. Очень хорошо. И, как ни удивительно, мне понравилась ваша жена. Она красавица. Признаться, я такого от вас не ожидал. Думал, что вы женитесь на какой-нибудь интеллектуалке с соответствующей внешностью. – Он усмехнулся, коротко и злобно. – На ком-то вроде себя. В общем, я сегодня щедрый, поэтому решил отправить в партию запрос и выделить вам с молодой женой дом для проживания. Собственно, дом, который я вам выделяю, находится прямо здесь, в лагере, и будет готов месяцев через шесть или около того. Думаю, если вы будете жить на территории, то перестанете опаздывать на работу. Ну и, конечно, ваша прелестная юная жена очень порадуется иметь собственный дом.

– Спасибо, – ответил Эрнст. Однако идея жить на территории лагеря совсем ему не понравилась. Пусть даже им посулили собственный дом. Он боялся, что подумает Жизель про лагерь и, что гораздо важнее, про него, когда поймет, чем он занимается на работе. «Менгеле знает, что, когда мы переселимся, она увидит, что творится в Аушвице. Он хочет, чтобы она это увидела. Хочет, чтобы Жизель считала меня жестоким. Все, что он делает, имеет второе дно. За его показной добротой скрывается жестокость. Менгеле хочет, чтобы я потерял Жизель. Он знает, что она – мое единственное счастье в жизни, и хочет, чтобы я лишился ее».

Глава 26

В тот вечер, войдя домой по возвращении с работы, Эрнст первым делом наклонился поцеловать Жизель. Он был уверен, что почувствовал, как она напряглась, принимая его поцелуй. «Может, мне просто показалось», – пытался он убедить себя.

– Я приведу себя в порядок к ужину, – сказал он. – У меня хорошие новости.

«Хотел бы я, чтобы они были лучше. Чтобы дом находился за территорией лагеря. И моя работа тоже была бы где-нибудь подальше от него».

Он прошел в ванную вымыть лицо и руки. Потом сел за стол. Жизель сидела напротив него. Она приготовила совсем легкий ужин. Он проголодался и хотел бы поужинать чем-нибудь более существенным, но жаловаться не стал.

– Ты сказал, у тебя хорошие новости. Какие? – спросила она.

– Ты очень понравилась доктору Менгеле. Настолько, что он отправил в партию запрос на предоставление нам отдельного дома. Ты бы хотела жить в доме?

– Ты же знаешь, что да. Очень бы хотела, – сказала Жизель.

– Он говорит, дом будет готов через полгода. И тогда мы въедем.

– Что же, все равно это хорошая новость, – ответила она.

После этого Жизель замолчала. Он знал – что-то не так, и боялся, что это имеет отношение к Отто. Эрнсту очень хотелось, чтобы Жизель поговорила с ним. Открылась ему и рассказала, о чем думает. Он пытался придумать, как подтолкнуть ее к разговору, но ему ничего не шло в голову. Больше всего на свете Эрнст боялся потерять ее.

Физическая сторона играла в их браке важную роль. Жизель была молода, и, хотя он был немного ее старше, они занимались любовью практически каждую ночь. Поэтому он решил, что после того как они займутся любовью и будут лежать в постели вместе, он попробует с ней поговорить. Скажет, как много она для него значит. И очень постарается дать ей понять, что мужчины вроде Отто ее не стоят.

Они молча просидели несколько часов: она за вышивкой, он за книгой, прежде чем Эрнст сказал, что пойдет укладываться спать.

Жизель присела за туалетный столик и стала расчесывать волосы. Он лежал в постели, глядя на нее. Она нанесла крем на лицо и шею, а потом легла под одеяло рядом с Эрнстом. Он потянулся к жене и поцеловал ее. Она ответила – но далеко не так страстно, как обычно. Он мягко отвел волосы с ее лица. Большая круглая серебряная луна светила на них через окно спальни.

– В лунном свете ты еще красивее, – сказал он. Жизель дышала еле слышно. Эрнст поцеловал ее за ухом, потом в шею. Почувствовал сквозь кожу ее пульс. Его сердце разрывалось от любви к ней, когда он, склонившись, поцеловал ее в губы. Потом двинулся ниже, к ее груди. И тут, впервые с того момента, как они стали любовниками, Жизель его оттолкнула.

– Я устала, и у меня болит голова. Я плохо себя чувствую, – сказала она. Ему показалось, что в ее голосе промелькнула жалость к нему.

«Возможно, я ошибаюсь. Может, я