Заря над пеплом - Роберта Каган
– О нет, пожалуйста, не останавливайтесь. Продолжайте, – попросил Эрнст. Он вошел в палату и присел на одну из коек.
Шошана с усилием сглотнула. Она уже вышла из своего гипнотического состояния. И теперь, когда она запела, ее голос дрожал.
Шейн ви ди ливоне,
Лихтик ви ди штерн,
Фун химл а матоне,
Бисту мир цугешикт!
Когда песня закончилась, Эрнст улыбнулся ей.
– У тебя очаровательный голос.
– Спасибо, – ответила она.
– Моя мама пела мне эту колыбельную. Но я не могу вспомнить названия. Ты знаешь, как называется эта песня? – спросил он.
– Она называется «Красива, как луна».
Эрнст улыбнулся.
– Ты когда-нибудь пела профессионально?
– Вообще-то да, пела. В одном кафе в гетто. Знаю, это была глупая мечта, но я надеялась стать знаменитой певицей, прежде чем попала в это место.
– Мечтать очень хорошо. И мечты не бывают глупыми, – сказал Эрнст.
– Для вас это, может, и так. Но не для меня, – резко ответила Шошана. – Я еврейка. Мы не осмеливаемся мечтать, потому что не знаем, есть ли у нас будущее.
Ему стало грустно, потому что он знал – это правда. В любое время Менгеле мог отдать приказ умертвить всех этих детей, и через несколько часов ни одного из них не осталось бы на свете. Он вспомнил, как однажды, несколько месяцев назад, то же самое на его глазах произошло с цыганятами. Менгеле отвел Эрнста к ним в комнату. Сказал, что хочет ему показать, как играет с детьми. Эрнсту было известно, что в цыганском таборе вспышка номы. Это была ужасная болезнь, страшно уродовавшая человеческое лицо. Он знал, что Менгеле пытается найти от нее лекарство, но в то же время отчаянно боится заразиться сам. Он проводил кое-какие эксперименты на пациентах только для того, чтобы по-быстрому избавиться от них.
Менгеле открыто обсуждал с Эрнстом уничтожение всего цыганского табора с целью устранения инфекции. Но пока ни один ребенок не заразился, и Эрнсту казалось, что они в безопасности. Когда Менгеле привел его к детям, то сразу поднял вверх палец и сказал:
– Кто хочет конфетку?
Цыганята бросились к нему с криками:
– Я хочу, дядя Менгеле! Я хочу!
Менгеле обнимал их и улыбался. Раздавал им конфеты из карманов пиджака. Когда дети засовывали лакомство в рот, он так и сиял от счастья. Потом он повернулся к Эрнсту.
– Пойдемте, – сказал он и подмигнул. Эрнст кивнул. Он понятия не имел, что Менгеле задумал. Но, как только они вышли из комнаты и закрыли за собой дверь, Менгеле обратился к охраннику и спокойно отдал приказ: – Всех в газовую камеру.
– Детей? – переспросил охранник.
– Да. Цыганят из этой комнаты. – Менгеле указал на дверь, из которой они только что вышли. По коридору до сих пор разносилось эхо детского смеха. Эрнст был в шоке. Он-то считал, что Менгеле питает к этим ребятишкам теплые чувства! Теперь он видел, что у этого человека вообще нет чувств. Как он мог, не задумавшись ни на минуту, отправить их всех на смерть? Желчь подкатила к горлу Эрнста, и он не смог даже извиниться. Он выскочил на улицу, и его стошнило. Когда он вернулся, Менгеле посмеялся над ним. Улыбка на лице Менгеле, блеск в его глазах были такими злобными, что Эрнст задрожал. Тогда-то Эрнст понял, что Менгеле – садист. С того дня, стоило ему увидеть эту улыбку и этот блеск в глазах – а видел он их часто, – Эрнсту казалось, будто по нему карабкаются черные пауки.
И вот он стоял, глядя на Шошану, окруженную, как молодая мать, парами близнецов, и мечтал, чтобы у него была возможность хоть как-нибудь помочь ей и ее сестрам. Его мысли обратились к рыжеволосым мальчикам и к тому, что с ними случилось в тот день. Эрнст знал, что зараженный близнец вот-вот заболеет и будет ужасно страдать. Но и другой тоже. Он будет мучиться чувством вины. И, если Менгеле сохранит ему жизнь, эта вина будет преследовать его до конца дней.
Эрнст хотел бы иметь способ убедить Менгеле не трогать мальчиков, но он был бессилен. Попытайся он, Менгеле мог провести эксперимент на сестрах Шошаны, а это было бы гораздо хуже. Менгеле утверждал, что ищет лекарство от тифа. Но Эрнст ему не верил. Менгеле просто играл в бога с этими несчастными пленниками. Главное удовольствие Менгеле состояло в том, чтобы решать, кому жить, а кому умереть.
Эрнст так и не привык к творящейся вокруг жестокости вопреки заверениям Менгеле. Тот обещал ему, что со временем он станет равнодушен к заключенным. Будет смотреть на них, как на грызунов, которыми они якобы являются. Но этого так и не произошло. Настоящий врач по сердцу и по призванию, Эрнст страдал всякий раз, когда становился свидетелем чьей-то смерти. На этот раз ему повезло спасти сестер Шошаны. Но кто знает, что сулит будущее? Он сильно волновался, даже сейчас, глядя на близняшек, сидящих на полу рядом с сестрой.
– Споешь нам еще песню? – спросил Эрнст Шошану. Ее голос успокаивал его. Ему хотелось еще послушать, как она поет нежную колыбельную.
– Если хотите, – ответила Шошана. – Конечно, спою.
Он кивнул.
– Пожалуйста. Спой.
Она запела. На этот раз уже не детскую колыбельную, а любовную балладу. О мужчине, который бросил свою возлюбленную и разбил ей сердце. Голос Шошаны проникал Эрнсту в самую душу. Пробуждал боль, которую тот чувствовал из-за увлечения жены Отто. Слезы набежали на глаза Эрнста. Шошана увидела, как одна слезинка скатилась по его щеке, и перестала петь.
– Простите, герр доктор, – сказала она дрожащим голосом. Он понял, что она напугана. – Я не хотела вас расстроить.
Он знал: Шошана боится, что он ее накажет. Ему невыносимо было думать, что девушка страшится его – он никогда бы такого не сделал.
– Все хорошо. Ты не виновата. Просто у меня сегодня непростой день, – ответил он.
Тихим голосом Шошана спросила:
– Я могу что-нибудь для вас сделать?
Он подошел к ней. Дети так и сидели возле нее на полу. Они повернулись к нему и посмотрели на Эрнста глазами, полными ужаса.
– Идите поиграйте, – обратился он к ним. – Идите,
