Заря над пеплом - Роберта Каган
– Хорошая работа, Нейдер. Наконец-то ты хоть что-то сделал, – сказал Отто, выходя из палаты и направляясь к сестринскому посту. Эрнст последовал за ним. Он слышал, как Отто сказал медсестре:
– Распорядитесь, чтобы тело ребенка убрали из палаты и отправили в крематорий. Мах шнель.
Глава 25
Двое рыжеволосых мальчиков-подростков были привязаны к столу в операционной.
Когда Эрнст вошел, две пары голубых глаз устремились к нему. Он чувствовал на себе их взгляды, но сам взглянуть на мальчиков не мог.
– Как мило, что вы наконец-то почтили нас своим присутствием, Нейдер, – обратился к нему Менгеле. – Немало времени у вас на это ушло. Мне кажется, вы недостаточно расторопны. Сегодня вы потеряли не только свое время, но еще и мое и Отто.
– И-извините, – сказал Эрнст.
– Ладно, давайте к делу. Осмотрите мальчика, – сказал Менгеле.
Эрнст отвернул грязную простыню, которой накрыли обнаженного мальчика. Нижнюю часть тела он деликатно оставил прикрытой. Ему тяжело было смотреть на здорового ребенка, зная, что он вот-вот заболеет, и очень тяжело, без всякой причины.
Эрнст заметил, что кожа у мальчика очень бледная, а вокруг глубоко посаженных глаз темнеют коричневые веснушки.
Эрнста мутило. «Сейчас должно произойти нечто ужасное. Мне и хотелось бы верить, что Менгеле проделывает это со здоровым ребенком ради важного дела. Но это не так. Я видел, как Менгеле творит свои ужасы без всякой причины. В лагере полно бедняг, умирающих от тифа прямо сейчас. Ему не надо заражать здорового человека, чтобы испытать свое лекарство. Он просто хочет посмотреть, как этот мальчик умрет мучительной смертью. А все почему? Да потому что он ублюдок, вот почему. Я видел его злодейства. Был свидетелем того, как он проводил ненужные ампутации на близнецах и других несчастных, которых держит в своих палатах и называет уродами. Он говорит, что они уроды, но на самом деле урод – он сам. И Отто. Я видел, как оба они испытывали яд, вводя его человеку, а потом стоя рядом и наблюдая, как тот умирает мучительной смертью. И мне никогда не забыть того страшного дня, когда я пришел на работу и увидел, что Менгеле сшил пару девочек-близнецов вместе – тоже без всякой причины. Они страдали от боли и не могли пошевелиться. Таким, как Менгеле и Отто, надо сидеть в тюрьме, а не работать в госпитале. Сложно поверить, что их эксперимент с тифом – не еще одна садистская попытка этого чудовища Менгеле продемонстрировать свою власть над слабыми и беспомощными».
– Ты слишком долго возишься с простым осмотром, Нейдер, – сказал Менгеле, поцокав языком. – Отто говорит, ты всегда такой медлительный. Тягомотина – вот отличное прозвище для доктора Нейдера. Правда же, мальчики? Или вы предпочитаете руки из задницы? Представляете, именно так доктора Нейдера называли в детстве. – Менгеле обращался к близнецам, лежавшим привязанными на операционном столе. В его глазах горел злой огонек. Он приблизил лицо к рыжеволосому мальчику и добавил: – Ты какой-то напуганный. Уж и не знаю, чего вы так боитесь. Вот скажите мне: дядя Менгеле когда-нибудь делал вам больно?
Близнецы переглянулись. Их глаза, полные страха, переместились с Эрнста на Менгеле.
Менгеле снова поцокал языком. Потом сказал насмешливо:
– Ах, Отто, я так хорошо с ними обращаюсь, а они меня все равно боятся. Печально, ты не находишь? Я ведь для них как дядя. Угощаю конфетами. Играю с ними. Но, когда мне нужна помощь в эксперименте, они таращатся на меня как на какого-то монстра.
«Ты и есть монстр, – подумал Эрнст. – Как можно играть с детьми, угощать их конфетами, называть себя дядей Менгеле, а потом причинять им боль? Даже убивать. Дети все знают. Они видят, что происходит с другими, кого Менгеле уводит в операционную. Знают, что он за человек».
Менгеле не объяснял, что он делает. Просто протянул Отто шприц, а тот воткнул иглу в руку мальчика. Тот забился, пытаясь вырваться, но ремни надежно его держали.
– Видишь, всего лишь один укольчик. И нечего было так пугаться. – Менгеле улыбнулся. – Эрнст, сначала отведите этого мальчишку в госпиталь, – сказал он, – а потом проводите второго в палату близнецов.
Пока они шли до госпиталя, близнец посильнее, которого заразили тифом, спросил Эрнста:
– Что он мне уколол?
– Я не знаю, – солгал Эрнст. Ему невыносимо было сказать этому подростку правду: что через двадцать четыре часа он будет ужасно страдать. Скорее всего, окажется на пороге смерти. «Как жаль, что я не могу этому помешать», – думал Эрнст.
Пожилая медсестра с сердитым лицом и седыми волосами, стянутыми в тугой узел, ждала их у входа в госпиталь.
– Я дожидалась пациента. Доктор Менгеле велел мне подготовиться к его приему. Но он должен был поступить час назад, – фыркнула она, а потом повернулась к рыжеволосому мальчику. – Займи вот эту кровать. – Она указала на койку в углу.
Мальчик сделал, как ему велели. Брат-близнец подбежал к нему и крепко обнял. Они держали друг друга в объятиях несколько секунд.
– Ну все, достаточно, – сказала медсестра. – Вставай и иди с доктором Нейдером.
– Прости, – добавил Эрнст. – Пойдем со мной. Я тебя отведу в палату близнецов.
Несколько минут они шли молча, а потом мальчик тихонько спросил:
– Доктор Менгеле убьет моего брата?
Эрнст заглянул ребенку в глаза. Пожал плечами.
– Я не знаю, – ответил он. – Надеюсь, нет.
Они уже подошли к палате близнецов, и Эрнст был рад, что сейчас избавится от мальчика. Но когда он открыл дверь, то увидел, что все дети уселись на полу в кружок вокруг Шошаны. Нежным чарующим сопрано Шошана что-то им пела. Песня была на идише. Но он хорошо понял текст. Это была колыбельная. Глаза Шошаны были прикрыты, словно она с головой ушла в мечты.
Эрнста загипнотизировал звук ее голоса. «Он нежный, как весенний ручей, глубокий, как хорал в соборе, звенящий, как арфа, и мелодичный, как фортепиано. Я не могу отвести от нее глаз. Когда она поет, то шевелит головой и ее распущенные темные волосы плавно колышутся, словно перья птички на легком ветерке. Как же я рад, что Менгеле позволяет своим особым заключенным сохранять их волосы. Для нее было бы ужасной потерей, если бы ей обрили эти чудесные локоны цвета воронова крыла».
Он узнал колыбельную. Мать пела ее Эрнсту на немецком. А поскольку идиш был очень близок к немецкому, он понимал и вспоминал
