Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман

«Требования к журналистике на Юге», Уэллс призвала к созданию «бесстрашной прессы», которая бы отвечала на каждое ложное утверждение, сделанное белыми, особенно на те, что оправдывали линчевание как наказание за изнасилование белых женщин. Публикуя факты и разоблачая несправедливость и лицемерие вокруг линчевания, журналисты могли бы просвещать афроамериканцев об их истинном положении в Соединенных Штатах и об их правах, таким образом повышая расовое самосознание и прокладывая путь к совместным действиям. С этой целью Уэллс призывала своих коллег «культивировать расовое чтение» – процесс, который предполагал увеличение тиражей соответствующих СМИ, а также публикацию материалов, которые дают повод задуматься. Признавая трудности реализации такой политики на Юге, она выступала за подвижную прессу, которая в случае угрозы в одном месте могла бы укорениться в другом[958].

Лишившись дома и средств к существованию, Уэллс перенесла свою кампанию на север. Расширяя критику линчевания, она опубликовала свои выводы в длинной статье в New York Age 25 июня 1892 года. Статья получила широкое распространение – было напечатано 10 000 экземпляров газеты – и наряду с последующими публикациями и лекциями мобилизовала афроамериканцев, особенно женщин. Женщины собирали средства по отдельности и группами, организовывали встречи и другими способами поддерживали дело Уэллс. Виктория Эрл Мэтьюз, писательница и журналистка из Нью-Йорка, и Маритча Лайонс, уважаемая учительница государственной школы из Бруклина, организовали собрание в Лирик-холле (Lyric Hall) в Нью-Йорке 5 октября 1892 года. Комитет из 250 женщин помог распространить информацию о мероприятии, которое собрало большую аудиторию, включая известных афроамериканок из Бостона и Филадельфии.

После вступительных речей, чтения резолюций и музыкальных номеров Уэллс поднялась, чтобы рассказать свою историю. За ее спиной зажглось слово «Иола», выведенное электрическими лампочками. Через многие годы она вспоминала испуг, который испытала, узнав, что должна выступить с речью: «Еще со школьных лет я пользовалась небольшим признанием как эссеист и много раз декламировала на публике выученные наизусть произведения. Во время агитации за свою газету я произносила некоторые слова в попытке убедить людей подписаться на издание. Но это был первый раз, когда меня попросили прочесть по-настоящему серьезную речь». Несмотря на то что история о линчевании «впечаталась» ей в память, она записала текст речи на бумаге. Начав его читать, она затосковала по ушедшим друзьям и временам и запаниковала, когда у нее на глазах выступили слезы, но «продолжила читать историю, ради которой все и пришли». Хотя она сгорала от стыда из-за этого проявления слабости, ее выступление имело большой успех. Организаторы вручили ей золотую брошь в форме пера – «эмблему избранной мной профессии» – и 500 долларов. По ее собственным словам, Уэллс носила эту брошь «постоянно» в течение следующих 20 лет и использовала полученные деньги для публикации «Южные ужасы: закон Линча во всех его проявлениях» (Southern Horrors: Lynch Law in All Its Phases, 1892), которую она посвятила «афроамериканским женщинам Нью-Йорка и Бруклина […которые] сделали возможной ее публикацию»[959]. Брошюра, содержащая рекомендацию Фредерика Дугласа, представляла собой переиздание ее статьи, опубликованной в июне в New York Age.

Уже будучи опытной журналисткой, Уэллс заявила о себе как об ораторе в Лирик-холле и на других мероприятиях. В течение следующих нескольких лет она была в центре внимания. Как это часто бывало у афроамериканцев, триумфальные туры по Англии в 1893 и 1894 годах укрепили ее репутацию выдающейся активистки против линчевания в родной стране. Во время второй поездки серия писем, которые она написала для Inter-Ocean[960] (чикагской газеты, принадлежавшей белым, «которая настойчиво осуждала линчевание»), держала ее в поле зрения общественности[961].

Некоторые сравнивали влияние творчества Уэллс с «Хижиной дяди Тома», и она не отрицала этого сравнения. Такое сопоставление неудивительно, учитывая силу риторики Уэллс и то, как часто она упоминала героев-аболиционистов, как белых, так и чернокожих[962]. Ее выступления сочетали в себе ужасающие подробности жестоких убийств и тщательно собранные статистические данные о количестве линчеваний (которые она брала из белых газет, чтобы ее не обвинили в преувеличении), а также предполагаемых преступлениях, якобы совершенных жертвами линчеваний (менее трети из них было предъявлено формальное обвинение в изнасиловании). Будучи проникнута реформаторской верой Прогрессивного поколения в то, что только незнание фактов мешает принять меры по устранению несправедливости, она просвещала всех, кто был готов слушать.

С этой целью Уэллс использовала все доступные ей ресурсы. Обращаясь к преимущественно белой аудитории, она апеллировала к моральным стандартам христианского и цивилизованного общества, но особенно – к американским демократическим ценностям, которые систематически попирались в отношении чернокожих. Сравнивая беззаконие линчевания и рабства, Уэллс противопоставляла неспособность гарантировать правовую защиту чернокожим (защиту как людям и как гражданам) обещаниям свободы, которые провозглашались в Конституции и светских гимнах страны. Ее вторая брошюра «Красный рекорд» (A Red Record, 1895) представляла собой социологический обзор жертв линчевания в начале 1890-х годов и была «почтительно представлена цивилизованному XIX веку в “свободных оплоте и храбрых стране”[963]»[964]. Уэллс использовала свои навыки журналистки-расследовательницы, чтобы бросить вызов мифу о линчевании за изнасилование, который использовался для оправдания убийств толпой. Со ссылкой на Шекспира она утверждала, что отношения между чернокожими мужчинами и белыми женщинами часто были основаны на взаимном согласии, «это история Дездемоны и Отелло, только без брачных уз»[965]. Ее выступления и брошюры, для которых она проводила тщательные исследования, соединяли в себе определяющие идеи из ее прошлого – христианские и аболиционистские принципы ее белых учителей (с вкраплениями литературных отсылок) и протестную традицию ее отца – в политическую программу, которая призывала к предоставлению чернокожим равных с белыми прав.

Уэллс проявила себя мастером не только содержания, но и риторического стиля. Еще до линчеваний в Мемфисе New York Age называла ее «красноречивой, логичной и предельно серьезной <…> Она должна использовать дар речи, которым наградил ее Бог, чтобы пробудить в женщинах ее расы полное осознание своего долга»[966]. Афроамериканки действительно стали ее самыми надежными союзниками, но Уэллс использовала свои способности более широко, обращаясь как к белым, так и к чернокожим, к мужчинам и женщинам, к европейцам и американцам. С горячими головой и сердцем она могла говорить о линчевании два часа без единой паузы, голосом, который, по словам одного слушателя, «напоминал тихие аккорды патетической музыки, проникающие в душу и трогающие сердце»[967]. The Manchester Guardian[968] подчеркивала ее «опору на простое красноречие фактов», в то время как другой британский наблюдатель отметил, что «этой удивительной сдержанностью <…> она воздействует на нас еще сильнее». Самообладание и контроль над материалом и собой контрастировали не только с драматичностью ее ужасной истории, но и с негативными предубеждениями об афроамериканских женщинах[969]. Найдя свою тему, она применяла принципы ораторского искусства, которые когда-то усвоила в