Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман

в афроамериканской журналистике задолго до линчеваний в Мемфисе, которые принесли ей известность на национальном и международном уровне. Она была влиятельна в профессии и преуспела в своем ремесле. В августе 1887 года ее избрали первым помощником секретаря Национальной ассоциации цветной прессы, а два года спустя – генеральным секретарем, когда она обошла на выборах видного конкурента-мужчину. Она выступала с докладами «Как бы я редактировала газету» в 1887 году, а пять лет спустя – «Требования к журналистике на Юге». Уэллс также активно участвовала в недолговечной Ассоциации прессы Юга (The Southern Press Association)[944].

Позже Уэллс утверждала, что у нее «нет литературных талантов и изящества», тогда как окружающие называли ее «великолепной» и «гениальной» и даже сравнивали с Фредериком Дугласом, отмечая, что ею «руководят высшие цели – облагодетельствовать свой народ»[945]. Одна журналистка отметила, что Уэллс сделала имя Иолы «влиятельным», а другая заявила: «Ни один писатель, не исключая представителей мужского сообщества, не цитировался так широко. Никто не наносил более сокрушительных ударов по ошибкам и слабостям нашей расы»[946]. Уэллс прозвали «Принцессой прессы», и она не только комментировала новости, но и сама была новостью: в статьях писали о ее амбициях, планах и статусе мемфисской красавицы, которая слишком занята, чтобы обращать внимание на многочисленных поклонников. Обычным делом были комментарии относительно ее гендера. Журналистов-мужчин, казалось, смущал контраст между ее женственностью (она была не больше полутора метров ростом, хорошо одета и приятна в общении) и силой ее пера. Без сомнения, их задевали ее порой едкие замечания и звездный статус. Их комментарии часто были снисходительными, сексистскими или просто злыми[947]. Даже сочувствующие журналисты, такие как Т. Томас Форчун, сам «Принц журналистов», а позже ее покровитель в New York Age, заявляли: «Она обращается с темами скорее как мужчина, чем как женщина»[948]. В эпоху крайне поляризованных гендерных норм прямота Уэллс подводила ее к границам, – если не выводила за границы, – которые, по мнению многих, женщина переступать не могла.

Страдая от критики, Уэллс все равно преуспевала в своей новой жизни. Позже она отмечала, что с журналистикой «наконец нашла истинное призвание», работу, в которой могла выразить «свое истинное “я”»[949]. Это «я» она тщательно выстраивала. Наряду с ораторскими способностями она развивала литературные навыки: дневник и растущая переписка с журналистами, над которой она много трудилась, помогали ей оттачивать свое мастерство. Но даже после того, как ее похвалили в печати как «одну из выдающихся цветных мыслительниц современности», она все еще в себе сомневалась:

«Иногда мне кажется, что я могу написать интересную статью, а потом я удивляюсь, как можно было так ошибиться в себе. Один взгляд на все мои “блестящие?” произведения обнажает их недостатки, они кажутся мне тоскливо однообразными, несмотря на разные темы, а стиль – монотонным. Я ощущаю нехватку идей, из-за которой мне тяжело свободно писать, и все-таки – что же заставляет меня продолжать писать, несмотря ни на что?»[950]

В то время Уэллс не ответила на свой вопрос, по крайней мере в дневнике. Без сомнения, желание писать имело множество причин, включая стремление преуспеть в области, которая была недоступна ее предкам. Кроме того, ее вдохновляла страсть, которая побуждала оспаривать свой статус человека второго сорта и бросать вызов опасностям, с которыми чернокожие сталкивались ежедневно. Ее перо подпитывал гнев.

Линчевание стало для Уэллс неисчерпаемой темой. Эта практика набирала обороты и достигла пика в начале 1890-х годов, когда Уэллс начала свою кампанию. Не все жертвы были чернокожими, хоть и подавляющее большинство[951]. Уже в 1886 году Уэллс резко отреагировала на жестокое убийство чернокожей женщины, которую обвиняли в отравлении белой: «Написала взрывную статью <…> почти призывая к убийству! <…> О Боже! Неужели за такие вещи не будет возмездия?»[952] В этих обстоятельствах неудивительно, что она считала Ассоциацию взаимной защиты негров (The Negro’s Mutual Protective Association) – организацию в Мемфисе, защищавшую гражданские права афроамериканцев, – «лучшим, что есть»[953]. Несколько лет спустя после случая линчевания в Кентукки в The Memphis Free Speech вышла без подписи редакционная статья с призывом к самообороне: «В одном мы можем быть уверены: до тех пор, пока мы позволяем себя топтать, нам придется это терпеть. Только когда негр воспрянет духом и сам начнет противодействовать таким хладнокровным убийствам, даже если ему придется сжигать целые города, массовые расправы остановятся»[954]. Эти жесткие слова предвосхитили те, что позже привели к изгнанию Уэллс и привлекли к ней внимание всего мира.

Уэллс прожила в Мемфисе около десяти лет, когда 9 марта 1892 года в городе без суда и следствия казнили троих чернокожих мужчин. Все трое были связаны с акционерным обществом «Народная бакалейная компания» (The People’s Grocery Company). Их «вина» заключалась в том, что они защищались, когда белый конкурент попытался разрушить магазин после межрасового конфликта. Мужчин вытащили из тюрьмы и застрелили. Как и в большинстве подобных случаев, виновные так и не предстали перед судом. Это событие произошло в городе, в котором жила Уэллс, и было тем более шокирующим, потому что она была подругой одной из жертв и крестной его дочери. Все это заставило ее усомниться в общепринятых истинах о линчевании[955]. В своих резких статьях она бросала вызов расовому устройству в Мемфисе и других местах на Юге. Придя к выводу, что в основе линчеваний часто лежат экономические мотивы, она призвала афроамериканцев бойкотировать мемфисские трамваи и отправиться на запад. К огорчению местных бизнесменов, многие последовали ее совету и присоединились к массовому исходу, который тогда набирал силу по всей стране. Более того, она призывала к самообороне перед лицом насилия со стороны белых и даже купила пистолет. «Винчестеру должно быть отведено почетное место в каждом доме, принадлежащем чернокожим», – заметила она некоторое время спустя[956].

Самое серьезное покушение на представления о благопристойности белых южан произошло, когда Уэллс бросила вызов мифу о том, что большинство линчеваний происходит из-за сексуальной агрессии афроамериканских мужчин по отношению к белым женщинам. Она затронула этот вопрос в статье, опубликованной 21 мая 1892 года: «Никто в этой части страны не верит старой избитой лжи о том, что чернокожие мужчины насилуют белых женщин. Если белые южане не будут осторожны, то перестараются, и <…> вывод, который будет сделан, нанесет большой ущерб репутации их женщин»[957]. В Мемфисе 1892 года это были опасные слова. Офис The Memphis Free Speech разгромили, Уэллс начали поступать угрозы, и ее карьере на Юге пришел конец.

Рассматривая отказ федерального правительства принять меры в своем выступлении перед Национальной ассоциацией цветной прессы на тему