Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман

Последовал неизбежный конфликт с семьей: «Отец не одобрял мое чтение. Разве мог он его одобрить! Он видел, что я все меньше интересуюсь домом, стала более мечтательной, все больше замыкаюсь в себе». Опасаясь того, что может произойти от общения с гоями и чтения «гойских книг», он дошел до того, что выбросил в окно одну из ее библиотечных книг, когда сын сообщил ему, что в ней есть слово «Христос». Коэн была в ярости, когда увидела порванную обложку и разлетевшиеся страницы: «Рыдая, я кричала, что имею право знать, учиться, понимать. Я горько плакала оттого, что ужасно невежественна, что родилась в этом мире, но не получила шанса учиться».

В поисках поддержки в своих новых начинаниях, а также практической помощи Коэн обратилась к сочувствующим американским реформаторам. После неприятного инцидента, когда коллеги-мужчины приставали к ней с грубыми шутками, Лилиан Уолд нашла для нее место в кооперативной мастерской по пошиву одежды в Сестринском поселении. Инструктор Леонора О’Рейли – харизматичная женщина ирландского происхождения из рабочего класса – вдохновляла всех своих знакомых, участвуя в рабочих и социальных реформах. Это предприятие напомнило Коэн кооперативную швейную мастерскую из романа Николая Чернышевского «Что делать?» – культовой феминистской и социалистической русской утопии, которую она читала в то время: «Мастерская все больше походила на мастерскую мечты. <…> В этой книге была идеальная швейная мастерская, и мне казалось, что наша маленькая мануфактура тоже была словно из сказки». Очевидно, мастерская была слишком прекрасной для реальной жизни и не смогла выдержать безжалостной конкуренции швейной промышленности в США, поэтому кооператив в Нью-Йорке вскоре разорился[799].

Преодолевая застенчивость, Коэн получила интеллектуальную стимуляцию и дружеское общение в сообществе молодых женщин из рабочего класса, которые объединились вокруг О’Рейли. По ее словам, учительница и одна девушка из группы, которая «жадно читала», пробудили в ней жажду знаний в процессе исследования их общих культурных интересов. Позже О’Рейли попросила Коэн помочь ей создать Манхэттенскую торговую школу для девочек (The Manhattan Trade School for Girls) и оставалась важной фигурой в ее жизни, часто слушая ее откровения о личных делах и литературных начинаниях. Именно ей Коэн посвятила свою книгу «Из тени», что наверняка было для нее крайне значимым поступком[800].

Коэн теперь читала не только для того, чтобы восполнить пробелы в знаниях или улучшить английский, но и для того, чтобы по-новому взглянуть на свою жизнь и осознать, что она не одинока. Она читала не для того, чтобы сбежать из своей ситуации, а чтобы понять ее. По совету подруги, когда у нее возникли проблемы дома, она обратилась к книге Джордж Элиот «Сайлас Марнер» (Silas Marner): «Больше всего я любила читать тогда, когда могла увидеть связь между жизнью и литературой. Для меня литература была столь же реальной, как жизнь. Литература и была жизнью. Я отказывалась от многих развлечений, которые были мне доступны, чтобы читать». Литература, которая была «столь же реальной, как жизнь», утешала ее, делала ее обстоятельства более терпимыми, пробуждала чувствительность, которая помогала ей лучше понять ситуацию, и давала ей язык, на который она могла перевести свой опыт. Но что она имела в виду, когда заявляла, что «литература и была жизнью»? Что она жила в книгах, а не в своем бедном и полном конфликтов окружении? Что литература делала жизнь терпимой? Что она не могла жить без литературы? Возможно, все перечисленное понемногу[801].

Повествование Коэн обрывается где-то между концом подросткового возраста и началом взрослой жизни. Оно заканчивается неоднозначно: Коэн все еще изучает английский, на этот раз рукописный алфавит, сначала для того, чтобы переписываться с мужчиной, ради чьих писем она «чуть ли не жила»[802]. Из этих отношений ничего не вышло, и она сблизилась с неназванным другом мужчины, который много читал как на русском, так и на английском. Их общий интерес к книгам сыграл центральную роль в растущей близости между ними, которая, как намекает Коэн, могла привести к браку, что и произошло[803].

О Джозефе Коэне известно немногое, кроме того, что в более поздние годы у него был газетно-сигаретный киоск в офисном здании. У пары была одна дочь – Эвелин, которая родилась в 1905 году[804]. После замужества Коэн начала посещать курсы писательского мастерства и на протяжении многих лет продолжала обучение в нескольких учебных заведениях. «Из тени» зародилось как упражнение на продвинутом курсе английского языка в Социалистической школе Рэнд (The Socialist Rand School), который вел Джозеф Голломб – сам иммигрант и писатель, призывавший Коэн писать о собственном опыте. После долгих мучений с началом сочинения, которое стало первой главой ее книги, она придумала первые строки: «Я родилась в маленькой русской деревне». Возможно, это был отголосок того, как начинался «Дэвид Копперфилд», который захватил ее воображение много лет назад[805]. Голломб призвал ее продолжать писать и читал каждую главу вслух на занятиях.

Твердо решив превратить свою жизнь в литературу, Коэн продолжила работу самостоятельно. Чтобы проверить, как ее труд воспринимается живой аудиторией, она зачитывала главы мужу и маленькой дочери. Писательство было для нее одновременно мучением и необходимостью, волевым актом человека, который так и не смог преодолеть неуверенность в своих интеллектуальных способностях. «Я не могу написать даже короткое письмо без трудностей и стыда, – писала она, – я безнадежно невежественна». Но с годами она продолжала писать историю своей жизни, словно подчиняясь судьбе. Когда пришло уведомление от издательства о том, что ее рукопись принята к печати, Коэн была настолько потрясена, что дочери пришлось прочитать письмо ей вслух[806].

«Из тени» вышла в 1918 году и получила положительные отзывы, в которых книгу хвалили как подлинное повествование об иммигрантской жизни. Подчеркивая трудности, с которыми столкнулась автор, рецензент журнала Life and Labor[807], который издавала Женская профсоюзная лига, услышал в автобиографии Коэн, как и в «Хижине дяди Тома» и «Оливере Твисте», «голос толпы»[808]. Реалистичные сцены жизни в многоквартирных домах и на потогонных предприятиях убедили читателей в правдивости книги, заставив рецензента социалистической газеты New York Call[809] согласиться с издателем в том, что это «плод бессознательного искусства». В свою очередь, издание Outlook[810] сочло книгу «автобиографией, которая читается как роман. То, как русская эмигрантка смогла написать такую историю, – одна из загадок того, что мы называем гением»[811]. На самом деле на творчество