Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман

конкретными условиями, которые характеризовались определенными возможностями и ограничениями»[781]. Главным ограничением в данном случае было экономическое положение. Коэн сразу же пошла работать в швейную промышленность вслед за отцом. Это была суровая жизнь – длинные рабочие часы, низкая оплата и частые увольнения, – которая исключала возможность дальнейшего образования.

Но этот переезд также открыл новые возможности. Коэн больше не была связана по рукам и ногам традиционными религиозными структурами и ограничениями и получила доступ к другому типу литературы[782]. Новая эра началась, когда она наткнулась на «книги, рассказы на идише!» на кухне у соседки. Она почти забыла, как читать, и ей пришлось «читать по слогам». Вспомнив навык, она погрузилась в книгу с головой и не могла оторваться до тех пор, пока не стемнело. Удивленная тем, что книга была не религиозной, а «просто рассказом», она стала постоянной клиенткой киоска с газировкой, где брала напрокат книги по пять центов за штуку и платила депозит 15 центов[783].

Это открытие не только повысило качество ее жизни, но и позволило ей лучше овладеть идишем. Не будучи уверенной в своих знаниях родного языка, сначала она читала только книги, в которых под еврейскими буквами были диакритические знаки, обозначающие гласные[784]. Когда же запас таких книг иссяк, она продолжила читать и вскоре смогла обходиться без гласных: «Материала для чтения стало больше. Летящая по улице газета, мятая рекламная листовка – все это я бережно расправляла и уносила домой, счастливо предвкушая, что меня ждет». Она читала, даже если не все понимала: «Просто читать стало необходимостью и радостью. Ведь радостей было так мало».

Коэн брала в библиотеке по одному тому в неделю объемом 250 страниц и «выжимала из него все». Они с сестрой проводили «множество счастливых вечеров», читая матери и младшим детям. Тематика чтения (светская, а не религиозная) и обстановка были для них новыми, но практика чтения и передачи историй от старших к младшим была им знакома. Добавляя личную творческую нотку в это времяпровождение, Коэн учила наизусть песни или стихи из книг, а затем находила «подходящую» мелодию из своего репертуара русских крестьянских песен, которые пела гостям в шаббат.

Коэн перечитывала каждую историю самостоятельно и «проживала ее, когда не читала». По ее же собственным словам, она была мечтательным ребенком, у которого было несколько воображаемых товарищей по играм, поэтому она с головой нырнула в мир вымысла. Она читала увлеченно и поначалу без разбора. Книги с названиями вроде «Палач из Берлина» были «написаны самым пышным языком, с неестественными персонажами и неправдоподобными сюжетами»[785]. Главным образом это были романы, переведенные с европейских языков, которые переносили ее в миры, далекие от ежедневной рутины работы и бедности: «Теперь я жила в удивительном мире. Иногда я была прекрасной графиней во дворце, иногда – дочерью нищего, поющей на улице». Ее признание в том, что она читала «в лихорадочном состоянии, с горящим лицом, с покалыванием в нервных окончаниях, затаив дыхание», перекликается с многочисленными эротически заряженными описаниями чтения в раннем подростковом возрасте[786].

Затем Коэн познакомилась с «Дэвидом Копперфильдом». Диккенс был одним из самых популярных писателей на Нижнем Ист-Сайде – как в переводе на идиш, так и на английском, – и среди молодых американцев в целом[787]. Уже с первой главы под названием «Я появляюсь на свет» книга привела ее в восторг. Раньше она никогда не читала повествования от первого лица, и этот задушевный тон наполнил ее «странным чувством счастья. <…> Кто-то разговаривал со мной – я почти слышала его голос!» Этот опыт положил начало новому этапу, на котором Коэн стремилась к усилению связи между чтением и жизнью: «Мне нравилось знать, что то, про что я читаю, настоящее». Ее собственный опыт работы и крайняя бедность семьи не оставляли сомнений в том, что рассказ Диккенса о трудностях и голоде настоящий. Позже она обнаружила «“целую полку книг Диккенса” и прочитала их все», на этот раз на английском, но «Дэвид Копперфильд» остался ее любимым: «В некоторых других его произведениях порой встречались страницы, которые хотелось пропустить. Но человек, который когда-то был голоден, не может вынести мысли о том, чтобы выбросить хоть крошку»[788]. Драматические перемены в судьбе героя, который совершил трансформацию из избитого и голодающего сироты в успешного писателя, наверняка вселяли в нее надежды на более счастливое будущее.

Книга, которая была вдвое толще всех предыдущих томов, увлекала семью на протяжении целых двух недель: «Мы проживали жизнь маленького Дэвида вместе с ним». Ее мать плакала, когда Дэвид расставался со своей няней Пегготи, «а потом смеялась над своими слезами, вспоминая, что это “всего лишь история”». Роман занимал все мысли Коэн: она прокручивала в голове эпизод, прочитанный накануне вечером, пока занималась подкладкой для рукавов, и с радостью предвкушала вечер, когда снова будет читать остальным. Для всей семьи чтение «Дэвида Копперфильда» было чрезвычайно эмоциональным опытом, который хотелось пережить снова и сполна насладиться им, прежде чем вернуться к обычной жизни. Дочитав книгу, «мы почувствовали, словно расстались с дорогим другом. Целую неделю не могли читать ничего другого».

Эта сцена радостного семейного чтения, в котором все принимали участие, контрастировала с болезненным эпизодом, который произошел во время недолгой помолвки Коэн с молодым бакалейщиком. В 16 лет она не испытывала энтузиазма по поводу брака, который устроила сваха, но уступила желанию семьи. В неловкий момент, когда пара впервые осталась наедине, Коэн надеялась, что две пыльные книги, которые она нашла в магазине, помогут им сблизиться. Одна из них – смесь писем и дневника в переводе с русского на идиш – завладела ее вниманием. Как и в случае с «Дэвидом Копперфильдом», «задушевный тон от первого лица, в котором была написана книга, заставлял меня чувствовать, будто кто-то на самом деле разговаривает со мной». Отказ жениха от ее предложения почитать книгу вслух – «Это зачем еще?» – обнажил непреодолимую пропасть между ними. Вскоре после этого Коэн разорвала помолвку[789].

Этот инцидент побудил ее к первым неуверенным попыткам заняться писательством (если не считать стихов, к которым она подбирала мелодии). Наблюдая, как ее младшие братья и сестры записывают уроки, она вспомнила о дневнике и сама взяла бумагу и карандаш. Ее первые попытки писать были неуверенными, и бо́льшую часть слов она стерла. Осталась одна четкая фраза: «Я чувствую новую радость в жизни и в свободе». Решив вести дневник, она переписала то, что написала в первый вечер (разумеется, на идише), в небольшой блокнот, который купила для этой цели. Ее первая