Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова
В финале фильма мы показали могилу Зинаиды Гиппиус на знаменитом русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Она умерла девятого сентября 1945 года в Париже. Сестры пережили Зинаиду Николаевну. Татьяна и Наталья похоронены в Новгороде на Старо-Петровском кладбище. Простые деревянные кресты и полустертые надписи. Все же сестры любили друг друга и встретились где-то там, в глубинах мироздания.
Это предсказала Зинаида Гиппиус в стихотворении «Стекло», написанном в 1904 году:
Любовь, любовь! О дай мне молот,
Пусть ранят брызги, все равно,
Мы будем помнить лишь одно,
Что там, где все необычайно.
Не нашей волей, не случайно,
Мы сплетены последней тайной…
Услышит Бог. Кругом светло.
Он даст нам сил разбить стекло.
Видимо, стекло разбилось не до конца, «необычайное» продолжалось.
Когда настал день эфира, я уселась перед телевизором, чтобы спокойно посмотреть и оценить нашу работу. Минут пятнадцать все шло благополучно, но потом начались какие-то странности, какая-то чертовщина.
Многие кадры оказались перепутанными, как цифры в стихотворении Гиппиус. Там, где должен был идти синхронный текст, на экране красовались осенние пейзажи, а там, где должны были звучать стихи Гиппиус, говорящий человек беззвучно раскрывал рот.
«Я решила, что это задумка режиссера, – сказала Лариса Васильева, которой я позвонила в полной панике. – Сейчас все экспериментируют…»
В редакции долго разбирались, отчего произошла накладка, но так до конца и не выяснили. «Я знаю, – мрачно заявил режиссер Андрей Судиловский. – Это происки Зинаиды. Недаром она сама называла себя “чертовой куклой”. Вот и перепутала все. Не хотела, чтобы мы восхваляли ее сестер. Взревновала.
Опять же эти ее цифры…» Я согласилась. Эфир – вещь мистическая[9].
Может быть, надо было назвать наш фильм иначе, менее пафосно. Просто – «Зина, Ната и Тата».
5. Стальная комната на Пречистенке
В центре Киева на Банковой улице стоит знаменитый дом с химерами. Весной 2008 года мы снимали мини-сериал «Тайны стальной комнаты». «Стальная комната» – это «святая святых» музея Льва Николаевича Толстого, что в Москве, на Пречистенке.
Никаких опознавательных знаков на доме не было. За тяжелыми мощными дверьми, которые открывались старинным затейливым ключом, хранится обширный рукописный архив Льва Толстого. Он насчитывает около трех миллионов страниц – 50 тысяч писем к Толстому буквально со всего света, и много других ценнейших документов.
Идея фильма принадлежала тогдашнему директору музея Виталию Борисовичу Ремизову. «Я – 25‐й директор этого музея, – говорил он при первой встрече. – Служу Толстому всю жизнь. Государственный музей Толстого – по сути, единство четырех музеев: трех в Москве и одного на железнодорожной станции “Астапово”, где завершился земной путь писателя…»
Виталий Борисович – человек, беззаветно влюбленный в Толстого с юных лет и заражавший этой любовью каждого, кто находился рядом. О Толстом он мог рассказывать бесконечно, казалось, знал мельчайшие подробности всех перипетий жизни писателя.
Проект включал в себя три темы: Толстой и церковь, род Толстого, Толстой и его жена Софья Андреевна. Все это на материалах «стальной комнаты» – рукописи, дневники, письма Толстого, воспоминания его жены, друзей и членов семьи.
В студии экспериментальных программ сформировали съемочную группу: я – сценарист, Александр Шувиков – режиссер, несколько операторов и наш бессменный директор Сергей Степанов.
Проект Ремизова получил грант от Агентства информации и массовых коммуникаций. По устоявшимся правилам, места съемок нужно было заявлять заранее, еще до написания сценария. Ремизов был в отъезде, я звонила ему по телефону, и почему-то он назвал Киев.
Толстой ездил в Киев лишь однажды, в 1879 году. Он останавливался в доме Татьяны Кузьминской, сестры Софьи Андреевны. Посещал Киево-Печерскую лавру, но она не произвела на него впечатления. Как всегда – сомнения и душевное смятение: «…Все утро до трех часов ходил по соборам, пещерам, монахам и очень недоволен поездкой, – сетовал Толстой в одном из писем. – Не стоило того. …В семь пошел… опять в Лавру, к схимнику Антонию, и нашел мало поучительного».
Я же была в восхищении и от Днепра, и от Крещатика, и от величественной Лавры. В городе было еще спокойно, никаких протестов и демонстраций мы не видели. Тем более, что в Киев мы попали на Пасху. В полночь стояли у белоснежных стен главного Успенского собора и слушали пасхальное богослужение, а уже на рассвете шли по пустынным улицам – радостные и просветленные. Я все думала, почему же Толстой был так разочарован поездкой? Его отношения с церковью – противоречивые и сложные. Что-то обязательно должно было открыться нам в таинственной «стальной комнате».
Начались съемки. Мы видели собственными глазами подлинные рукописи, письма, дневники Толстого. Поражал почерк писателя: огромные, неразборчивые буквы словно плясали на тонкой бумажной странице. Почерк под стать нраву писателя – необузданный, взрывчатый, мятущийся. Почерк скорее крестьянина, нежели графа.
«Красотой не блистал, мясистый, неуклюжий, никак не походил на легкомысленного светского денди, – писал Толстой о себе. – Глядя в зеркало, говорил: ты больше мужик, нежели аристократ. Какой из тебя комильфо?»
Вместе с нами сокровища «стальной комнаты» рассматривал прекрасный актер Валерий Баринов. Он должен был читать отрывки из дневников и писем Толстого. Внешне Баринов походил на Льва Николаевича: нос, брови, глаза. Правда, бороду ему не клеили. Он как бы внутренне примерял на себя образ писателя.
В «стальной комнате» мы увидели раритетное издание романа Толстого «Воскресение», изданное в 1899 году. На титульном листе, под названием, надпись – «цензурные изъятия». Ремизов рассказывал, что после выхода романа какую только хулу не возводили на писателя: его упрекали в гордыне, сектанстве, святотатстве, других смертных грехах. Именно роман «Воскресение» стал последней каплей, переполнившей терпение священнослужителей.
Хранители «стальной комнаты» достали из закромов подлинник газеты «Церковные ведомости» от 20–22 февраля 1901 года, где говорилось об «отпадении» Льва Толстого от церкви.
«Граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние, явно пред всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его Матери, Церкви Православной, – говорилось в определении Синода. – Он проповедует с ревностью фанатика ниспровержение всех догматов Православной Церкви и самой сущности веры христианской… Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею…»
Постановление Святейшего синода печаталось во всех газетах.
Софья Андреевна писала, что «бумага эта вызвала негодование в обществе, недоумение и недовольство среди народа. Льву Николаевичу три дня подряд делали овации, приносили корзины с живыми цветами, посылали телеграммы, письма, адреса».
Сам Толстой вспоминал прямо противоположное: «Теперь ты предан анафеме, – угрожали ему в письмах. – Пойдешь по смерти в вечное мучение и издохнешь, как собака… анафема! Ты, старый черт… проклят будь».
Друзья и близкие тоже судили по-разному.
«Ведь Левочка какой человек-то был? – сокрушалась сестра Мария Николаевна. – А
