Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова
Мы продолжали работать над сериалом «Тайны стальной комнаты». Впереди был еще один фильм «Быть женою гения» о сложных отношениях Льва Николаевича и Софьи Андреевны и рассказ о необычной школе Толстого в Ясной Поляне. Чем больше я и режиссер Александр Шувиков погружались в жизнь и творчество Толстого, тем больше вопросов у нас возникало, тем необычнее и загадочнее рисовался образ писателя.
Мы без конца говорили, спорили, читали новые книги и публикации о Толстом. В конце концов Александр Иванович отрастил бороду, как у Толстого, стал вегетарианцем и перестал пить спиртное. Мы постоянно ходили в музеи на Пречистенке и в Хамовниках, узнавали что-то новое от Ремизова и его сотрудников, безгранично влюбленных в Толстого.
К сожалению, в 2012 году Ремизова отстранили от должности, и наш проект закончился.
6. Душа-астраханка
За четыре года до закрытия проекта, в 2008 году, вышел фильм «Душа-астраханка». Астрахань связана в моих записках с именем художника Бориса Кустодиева, фильм снят именно об этом удивительном человеке. Картины Кустодиева – это радость, праздник, веселье, безудержность и раздолье; это разноцветные ярмарки, пестрые базары, красавицы-купчихи в ярких шалях. Золотые купола соборов, солнце и свет. Все эти образы навеяны родным городом художника, который называли когда-то «русским Вавилоном».
«…Если бы ты знала, как мне хотелось в Астрахань! – писал Кустодиев уже в конце жизни. – Думаю, у меня и душа-то по природе астраханка… Скучища страшная и опять что-то ноет, как у меня иногда бывает. Я бы теперь и десять Ялт и столько же Черных морей променял на Астрахань…»
Конечно, наша съемочная группа отправилась в Астрахань. Увы, стояла зима, город показался унылым и неприветливым. К тому же в гостинице топили еле-еле, было холодно и в доме, и на улице.
Но все менялось, когда мы попадали в картинную галерею, в Дом-музей Кустодиева, где нас встречали добрые сотрудники. На стенах висели картины художника, которые как будто согревали нас исходящим от них светом и теплом.
– Вы знаете, откуда произошла фамилия Кустодиев, – спрашивала директор галереи Людмила Ильина. – Она произошла от старинного слова «кустодия», то есть стража. Борис Михайлович много рассказывал дочери о своем детстве. Когда он был мальчиком, однажды, стоя в храме, он слышал, как дьякон читает такие слова: «Прислонили к гробу камни кустодии…» Ему казалось, что все на него смотрят и знают, что «кустодии» – это про него.
Людмила Ильина и сама словно сошла с полотен Кустодиева: розовощекая, пышнотелая, улыбчивая. Во время съемки на плечи она накинула шелковую красно-зеленую шаль. Точно, кустодиевская купчиха!
Она показывала нам письма, которые Кустодиев писал из Астрахани матери и сестре. Мало того, что художник владел несомненным литературным даром, эти письма были очень затейливо оформлены. Края страниц и пространства между строк украшали шуточные рисунки, дополняющие повествование и рассказывающие, где был автор письма, с кем встречался, как был одет, что рисовал. «Это какой-то кладезь необыкновенных картинок, сундук впечатлений», – говорила Людмила Ильина.
В Астрахани Кустодиев прожил 18 лет, потом переехал в Петербург, где он учился и жил. Но в отличие от многих соотечественников Северную столицу Борис Михайлович не любил.
«Сейчас прочитал письмо, где ты пишешь о смерти няньки, – писал он матери. – И стало как-то грустно. А здесь как раз на стене – этюд с нее. Скоро Великий пост, весна, Питер как будто не думает о ней. Он также по-прежнему холоден, неприветлив, у него все та же вылизанная физиономия чиновника, та же мания держаться по-солдатски, по швам».
В Петербурге Кустодиев попал в мастерскую к Илье Репину и оказался одним из лучших его учеников. Репин поручал ему самостоятельные работы. Художник Курилко-Рюмин рассказывал в нашем фильме, как создавалось грандиозное полотно Репина «Заседание Государственного совета». Оказывается, почти вся правая сторона картины писалась Кустодиевым с блестящих этюдов Репина.
Другой участник фильма, писатель, литературный критик Андрей Турков напомнил, что Кустодиев жил в необычайно богатую искусством эпоху – еще творили Чехов, Толстой, Блок, Бунин. Сочиняли музыку Рахманинов, Скрябин, пел Шаляпин. Самые разные течения существовали и в изобразительном искусстве: передвижники, мирискусники[13], «Голубая роза».
Кустодиев увлекался манерой и стилем художников из «Мира искусства», но никогда не подходил к ним слишком близко, всегда стоял чуть в стороне. Да и сами «мирискусники» относились к Кустодиеву с осторожностью, а нередко и с пренебрежением.
«Настоящий Кустодиев – это русская ярмарка, пестрятина, – писал Александр Бенуа, – «глазастые» ситцы, варварская «драка красок», русский посад и русское село, с их гармониками, пряниками, расфуфыренными девками и лихими парнями…»
Совсем по-другому воспринимал работы Кустодиева писатель Евгений Замятин, хорошо знавший художника: на одной из выставок «Мира искусств» «я вдруг зацепился за картину Кустодиева и никак не мог отойти от нее. Я стоял, стоял перед ней, я уже не только видел, я слышал ее… Не знаю названия этой картины. Вспоминается только: зима, снег, деревья, сугробы, санки, румяное русское веселье – пестрая, кустодиевская уездная Русь…»[14]
Андрей Турков говорил более емко: «Мы знаем город Глупов, мы знаем город Окуров, и вдруг появился город Кустодиев. “Фантазер быта” – так бы я назвал этого художника».
Да, Кустодиев любил русские провинциальные города. Вторым домом для него стала Костромская губерния, город Кинешма. Там он встретил будущую жену, там построил дом, который назвал «теремом». Там рисовал Кустодиев лирическую картину «Голубой домик», где изображены и художник, и прелестная жена Юлия, и дети – Ирина и Кирилл. Казалось бы, вот оно – счастье, жить бы да жить
Кустодиеву было 32 года, когда его жизнь разбилась на две половины. Болезнь пришла неожиданно, оказалась страшной и непонятной. Сначала болела рука, потом лопатка, он не мог спать, стало трудно ходить. Кустодиев долго лечился в Швейцарии. Лечение вроде помогло, он продолжал истово работать: рисовал, ваял скульптуры, создавал театральные декорации. Жена, сын, дочь Ирина поддерживали его, как могли. Но болезнь вернулась снова. В 1916 году Кустодиеву предстояла сложная операция.
Мы вставили в фильм фрагменты записок дочери Бориса Михайловича, Ирины. Она вспоминала, что во время операции несколько раз врачи выходили к ней и матери, подбадривали. Но потом подошел профессор и сказал, что обнаружил темное непонятное образование в самом веществе спинного мозга, и подобраться к нему очень трудно. Возможно, придется перерезать нервы, чтобы удалить опухоль, и родным нужно решать, что сохранить: руки или ноги.
«Руки, оставьте, руки! – просила жена Кустодиева. – Художник без рук! Он жить не сможет!»
Так началась трагическая полоса в судьбе художника. Казалось, он должен был изменить манеру письма: какие яркие краски, какая радость? Но нет, с юных лет угнетали его чернота и тусклость окружающего.
