Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова

По воспоминаниям друзей, деталям и подробностям мы продолжали изучать детали жизни Константина Васильева. В 33 года он написал портрет Достоевского, а последний, 34-й год его жизни, был особенно насыщенным. Он ездил в Москву, встречался с друзьями. Илья Глазунов обещал посодействовать в организации персональной выставки. Но что-то не сложилось, выставка не состоялась, Константин Васильев вернулся домой. Он написал знаменитый автопортрет, на котором художник удивительно похож на Достоевского. Но вот странность: лицо – молодое, а глаза – глубокие, даже провалившиеся, в них затаилась роковая обреченность. Кажется, что это глаза очень старого человека. Самая последняя его работа – «Человек с филином»: картина-символ, картина-загадка, картина-знак.

– Филин в древней мифологии символизирует знание о смерти… Этой картиной Васильев создал собственный миф о главных смыслах бытия, – говорил нам протоиерей Игорь Цветков, в молодости друживший с Васильевым. – Думаю, Константин стоял на пороге громадного художественного открытия. После того, как был написан «Человек с филином», он отправился с моим братом в трудное путешествие по Марийским лесам. Возвратившись, сказал: «Теперь я знаю, как надо писать». Но какая-то сила остановила его. После этого он прожил всего лишь неделю.

Да, жизнь его оборвалась так неожиданно.

Мы снимали станцию «Лагерная», где осенью 1976 года на железнодорожной насыпи обнаружили Константина Васильева с проломленной головой.

Снимали и могилу художника на тихом сельском кладбище в поселке Васильево. На надгробном камне была изображена палитра с кистью и красками, над ней – надпись: «Константин Васильев (1942–1976), народный художник».

– Он ведь не имел ни званий, ни наград. Даже не был членом Союза художников, – поясняла сестра Васильева. – Когда я заказывала памятник, попросила написать только имя и фамилию, но мастер сам приписал эти слова: народный художник. «Почему же не народный, – удивился он, – когда весь народ его знает?»

Потом Валентина произнесла негромко: «Как же символична судьба брата! Родился под грохот канонады, а умер под стук колес».

Уже в Москве, когда мы монтировали фильм, отыскали редкую хронику, запечатлевшую Константина Васильева живым. Выставка в Зеленодольске, 1976 год, буквально за месяц-полтора до гибели. На художнике – тот самый пиджак в крапинку, который мы видели в музее, лицо – молодое, светлое, одухотворенное. Он благодарил людей, пришедших на выставку, кланялся и застенчиво улыбался. Казалось, вся жизнь впереди.

Прошло немало лет после показа фильма на канале «Культура». И снова в моей жизни появилось это имя – Константин Васильев. В социальных сетях я познакомилась с замечательной женщиной, поэтом Екатериной Марковой. Она красавица-дочь поэта Сергея Маркова, сама пишет интересные стихотворения. Однажды на экране компьютера я увидела фотографию Кати, а рядом изображение картины Васильева «Ожидание»: девушка со свечой в руках, стоящая за морозным стеклом. Показалось, что это одно и то же прекрасное, нездешнее лицо. И правда, Катерина Маркова в какой-то степени стала моделью художника.

Когда Васильев приезжал в Москву он останавливался в маленькой квартирке Марковой и ее мужа, художника Козлова, на Севастопольском проспекте. Там он писал портрет Достоевского и то самое «Ожидание». Видимо, лицо Катеньки Марковой возникало в его воображении, когда он создавал удивительные женские образы. А маленького князя на картине «Евпраксия» Васильев рисовал с сына Кати – Емельяна, который в то время был совсем ребенком.

После гибели художника Екатерина написала стихи, посвященные образу Евпраксии. А может быть, эти строки дарованы самому Константину Васильеву.

Приду незваной и непрошеной,

С своей пожизненною ношею.

Тобой, конечно, нелюбимая,

Как грусть моя неутолимая.

В другой какой-то ипостаси я

И снова назовусь Евпраксией.

Скажу, что нет другого имени,

Скажу за прошлое прости меня.

4. Девочка в сером платьице

Я опять рассматриваю картинки на моей кухне, связанные с работой на канале «Культура». Собор в городе Великий Новгород. Когда это было и что с ним связано? В памяти всплывает имя поэта Серебряного века – Зинаиды Гиппиус. В 2004 году мы снимали о ней фильм в рубрике «Избранное. ХХ век».

Я нашла сценарий, который переписывала раз пять. Фильм назывался «Темное стекло» и начинался строками, отображающими, как мне казалось, самую суть поэзии Гиппиус.

Но в жизни нашей, не случайно,

Разъединяя нас, легло

Меж нами темное стекло.

Разбить стекла я не умею.

Молить о помощи не смею;

Приникнув к темному стеклу,

Смотрю в безрадужную мглу,

И страшен мне стеклянный холод…[3]

Режиссеру Андрею Судиловскому Зинаида Гиппиус не нравилась. Да и я никак не могла понять поначалу, во что она веровала и какому Богу поклонялась. Какая-то «безрадужная мгла», «стеклянный холод» и тайнопись цифр: «60, 114, 10. Хочет март октябрем посмеяться, хочет бледную Лебедь повесить. 27, 25 и 13»[4]. Бо́льшая часть наших съемок проходила в Петербурге. Стояла осень, было сыро, туманно, город словно утопал в мареве. Все казалось созвучным стихам Гиппиус:

Девочка в сером платьице…

Косы как будто из ваты…

Девочка, девочка, чья ты?

Мамина… Или ничья.

Хочешь – буду твоя.

Девочка, в сером платьице…

Веришь ли, девочка, ласке?

Милая, где твои глазки?

Вот они, глазки. Пустые.

У мамочки точно такие.[5]

– Как я буду это снимать? – возмущался режиссер. – Декаденство, изощренность, вычурность!

– Наверное, у нее было что-то тяжелое в детстве, – отвечала я. Мне почему-то нравилась эта девочка. – Может быть, ранняя смерть отца, которого она обожала.

«Она была странной девочкой, не похожей на других. Крошечная, в розовой вязаной кофточке, с вечно расстегнутой последней пуговицей», – это воспоминание одного из современников Гиппиус. Сама же Зинаида так писала о себе: «Я с детства ранена смертью и любовью».

В Пушкинском доме мы снимали фотографии молоденькой Зинаиды. Высокая, с тонкой талией, копна рыжих волос, белые одежды. В 19 лет Зинаида Гиппиус обвенчалась с Дмитрием Мережковским, уже известным поэтом и философом. Они прожили вместе, не расставаясь ни на один день, более пятидесяти лет.

«Я люблю Дмитрия Сергеевича, его одного, – писала она в дневнике. – И он меня любит, но как любят здоровье и жизнь. А я хочу…» А хотела она того, чего «не бывает, никогда не бывает»:

Мне бледное небо чудес обещает,

Оно обещает.

Но плачу без слез о неверном обете,

О неверном обете…

Мне нужно то, чего нет на свете,

Чего нет на свете.[6]

Поэт Александр Кушнер, один из участников фильма, говорил, что сама Зинаида Гиппиус – «это стихотворение в камзоле, в панталонах, с