Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова
«Она раздражает, она действует на нервы, заставляет задуматься… Или забыть. Забыть, забыть, чтобы не знать… В шкаф поставить. И пусть стоит», – размышляла писательница Лариса Васильева.
Ларисы уже нет на свете, она неожиданно умерла зимой 2017 года. Есть что-то общее, как мне кажется, в судьбах этих женщин. Для той и другой поэзия была видом молитвы. Обе увлекались мистицизмом, тайнописью знаков, цифр, веровали в высокое предназначение женщины. Юная Зинаида подписывала первые стихи мужским именем – Антон Крайний. У Ларисы был псевдоним – Василий Старой, который она поставила на книге «Пьер и Наташа». Решилась написать продолжение «Войны и мира» Толстого. Как и Гиппиус, Лариса ничего не боялась, умерла она во сне. В память о ней кто-то из знакомых литераторов привел строки поэта Ивана Тхоржевского: «Легкой жизни я просил у Бога, легкой смерти надо бы просить»[7].
Ни один телевизионный канал не откликнулся на смерть Ларисы, как будто ее и не было на свете. Хотя ее книги «Кремлевские жены», «Кремлевские дети» пользовались популярностью у читателей. Не говоря уже о стихах, о музее «Танк Т‐34», который она основала под Москвой. Яркий талантливый человек, из-за смерти которого, к сожалению, не произнесли ни слова.
Но я отвлеклась, опять упираюсь взглядом в картинку с изображением собора в Великом Новгороде. Зинаида Гиппиус там не бывала. Ее город – Петербург. Мы снимали знаменитый дом Мурузи, что на Литейном, где двадцать три года прожила Гиппиус с мужем Дмитрием Мережковским. В начале XX века этот дом был одним из центров духовной и культурной жизни России.
А Зинаида Гиппиус, по словам Георгия Адамовича, – «вдохновительницей, подстрекательницей, советчицей, исправительницей, сотрудницей чужих писаний, центром преломления и скрещения разнородных лучей».
Из окон квартиры она видела и Февральскую революцию, и «блевотину» Первой мировой войны, и «прекрасно-страшный Петербург» Октябрьской революции. В эти трагические годы она писала дневник, свою «черную тетрадь».
Если перечитать сегодня некоторые записи Гиппиус, можно только подивиться ее предвидению, как современно они звучат. В фильме эти строки соединились с музыкой и кадрами революционных событий: «Мы, интеллигенция – какой-то вечный Израиль, и притом глупый. Мы в вечном гонении от всякого правительства, царского ли, коммунистического ли. Мы нигде не считаемся. Мы quantite negligeable (ничтожества – фр.). И мы блистательно доказали, что этой участи мы вполне достойны».
Дневниковые записи перемежались в нашем фильме стихами.
Страшно оттого, что не живется – спится…
И все двоится, все четверится.
В прошлом грехов так неистово – много,
Что оглянутся страшно на Бога.
Да и когда замолить мне грехи мои?
Ведь я на последнем склоне круга…
А самое страшное, невыносимое, —
Это что никто не любит друг друга.
В Пушкинском доме нам подсказали еще один адрес, связанный с именем Зинаиды Гиппиус: дом на углу улицы Чайковского и бывшей Сергиевской. Существует версия, что на портиках этого здания изображены сестры Гиппиус: старшая – Зинаида, младшая – Татьяна и средняя – Наталья, автор этих скульптурных портретов.
О сестрах мы знали не так уж много. В детстве и юности они были очень дружны, образование получили домашнее. Семья из-за слабого здоровья детей переезжала из города в город – Белев, Тифлис[8], Боржоми, Петербург. Наталья и Татьяна учились в Петербургской академии художеств: Наталья – в классе ваяния, Татьяна занималась живописью в мастерской Ильи Репина, писала портреты Александра Блока и Андрея Белого.
После революции пути сестер разошлись. В 1920‐м году Зинаида с Мережковским уехали в Париж, где сохранилась их прежняя квартира. Многодневные поиски деталей о судьбах Татьяны и Натальи привели нас в Великий Новгород. Мы узнали, что сестры остались в Петербурге, потом их сослали на Соловки.
Незадолго до войны освободили и выслали, как было принято, за 101‐й километр. И оказались Татьяна с Натальей в Великом Новгороде. Поселились в маленькой комнатушке, закрытой тогда церкви Сергия Радонежского. Когда к Новгороду подходили немцы, сестры эвакуироваться не успели, переехали в деревню, потом в Псков, оттуда – в Ригу. Из Риги их насильно угнали в Германию.
Зинаида Николаевна о судьбе сестер знала, как могла помогала. Получив известие, что сестры в Германии, немедленно выслала деньги и приглашения. Но Татьяна с Натальей категорически отказались эмигрировать. Они вернулись в Россию, в разрушенный Новгород, и поселились в той же келье (как они называли свою комнату) в церкви Сергия Радонежского.
Мы снимали и комнату в Новгороде, и сохранившиеся работы сестер – глиняные и деревянные фигурки, их вырезала Наталья, виды разрушенного Новгорода, жанровые сценки рисовала Татьяна. Сотрудники музея «Новгородский кремль» отыскали и фотографию сестер.
«Милейшие, тишайшие старушки, достойно несшие бремя интеллигентской беспросветной нищеты», – так о них говорили новгородцы.
Еще одну фотографию с дарственной надписью показал нам литератор Сергей Мантейфель, хорошо знавший сестер. Надпись на фотографии – простая и трогательная:
«Дорогому и родному нашему Сереже на долгое воспоминание от любящих его теток Таты и Наты. 1947 год».
«Это были родные люди! Что была бы моя жизнь без них! – начал рассказ Сергей Мантейфель. – Тата и Ната – их так Блок называл. Это были зоркие люди добротой своей. И я, оголодавший мальчишка, мне было 8–10 лет, стал к ним приходить, они меня зазывали к себе, подкармливали. Я почувствовал их доброту и чуткость и стал навещать постоянно.
Одевались они бедно, все было штопано-перештопано… Но отличала их от других манера поведения и осанка. Это были абсолютно не кичливые люди. Работали они в художественном музее, оформляли экспозицию, что-то реставрировали, делали опись церковных книг. Татьяна Николаевна рисовала. У Таты и Наты хранилась тетрадочка со стихами Зинаиды Гиппиус, рукописная, там были какие-то дополнения, пометки. Может быть, сделанные рукой Блока или Белого. Я наскоро переписал несколько стихотворений. И уже тогда понял, что Зинаида Гиппиус – большой поэт, очень честный».
Из Новгорода действие нашего фильма переносилось в Париж: мы показывали хронику, фотографии, запечатлевшие Зинаиду Гиппиус в собственной квартире уже после смерти Мережковского. По свидетельствам современников, Зинаида Николаевна осталась совсем одна. Ее другом была кошка, которую она так и называла «кош-ш-шка», растягивая букву «ш». Она продолжала работать. Писала книжку о Дмитрии Сергеевиче, вспоминала сумрачный Петербург, сестер, детство…
И опять сквозь призрачное стекло с пейзажами Петербурга звучало стихотворение о девочке в сером платьице.
Девочка, в сером платьице,
Девочка с глазами пустыми,
Скажи мне, как твое имя?
А по-своему зовет меня всяк:
Хочешь эдак, а хочешь так.
Один зовет разделением,
А то враждою,
Зовут и сомнением,
Или тоскою.
Иной зовет скукою,
Иной мукою…
А мама-смерть – разлукою,
Девочку в сером
