Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

Кристина объяснила, что высокая численность заключенных в сочетании с упадком инфраструктуры государственной психиатрической помощи привели к тому, что большинство психически больных нашей страны оказываются в местах лишения свободы. Сплошь и рядом больные, которые раньше лечились и восстанавливались в психиатрических клиниках, становятся добычей системы уголовного правосудия и отправляются в тюрьмы, где карают, а не исцеляют.

Затем Кристина привела шокировавшую меня цифру: в тюрьмах нашей страны в десять раз больше людей с серьезными психическими заболеваниями, чем в психиатрических больницах.

«Разумеется, большинство психически больных людей не совершают преступлений, – сказала она. – А те, кто совершает, имеют мало возможностей для социальной реабилитации, поскольку в заключении лишены действенной врачебной помощи. Это реактивный, а не проактивный подход».

Мы, врачи, стараемся действовать на упреждение, чтобы не допустить развития тяжелых форм заболеваний. Мы стараемся выявить тревожность прежде, чем она перерастет в глубокую депрессию, лечим гипертонию, чтобы она не привела к инсульту, или советуем изменить образ жизни, чтобы ожирение не вызвало диабет.

Однако, как объяснила Кристина, разрушение инфраструктуры психиатрии привело к тому, что большинство наших сограждан из групп риска не получают никакой специализированной помощи до тех пор, пока не оказываются за решеткой из-за совершенного преступления или особенностей поведения.

Но неужели мы хотим восстанавливать психическое здоровье именно там, в местах лишения свободы? Опыт общения с Винсом показал, что в большинстве штатов нет полноценных программ лечения психически больных заключенных. В большинстве тюрем нет штатных психиатров. Некому заниматься выявлением и устранением причин, по которым человек мог оказаться в заключении. Иными словами, в местах лишения свободы больных не диагностируют и не лечат, подвергая заключенных рискам насилия, усугубления психических заболеваний и повышения уровня рецидивизма.

Как-то раз Винс сказал мне: «Если ты психически нездоров, здесь тебе становится только хуже. Рано или поздно тебя накроет психический ад».

Чем больше я размышлял об этом, тем больше убеждался, что кризисная ситуация с психиатрической помощью в тюрьмах нашей страны обнажает вопрос о главной функции тюрем. Это исправление или исключительно наказание? Вопреки любым утверждениям об обратном, пенитенциарная система отнюдь не ориентирована на лечение несоразмерно большого количества психически больных заключенных. Американский тюремно-промышленный комплекс практически полностью сфокусирован на изоляции и наказании.

Я читал книги ученых и общественных деятелей, которые настаивали на реформе ущербной пенитенциарной системы. Это чтение убедило меня в том, что как врач я обязан внести свой вклад в дело борьбы за справедливость для психически больных заключенных.

В то же время я осознал, что отчасти виноват и сам. За сорок лет жизни я не озаботился вопросом о том, почему в тюрьмах нашей страны так много психически больных людей. Я не задумывался о том, насколько тесно переплетены медицина и уголовное правосудие. Я не принимал в расчет степень уязвимости человеческого мозга перед стрессами, психотравмами и современной жизнью в целом. Да, в работе с пациентами я старался разобраться в глубинных причинах проблем с нервной системой, а не только устранить симптомы. Но я не осмеливался заглядывать в темные глубины моего сознания, пока Винс не провел меня по своим.

Разумеется, я всегда считал свою работу моральным долгом, который я взял на себя в ответ на удручающие политические и экономические реалии. Я видел собственными глазами, что социально незащищенные сельские общины нашей страны остаются без внимания властей и общественного здравоохранения.

Примерно в то же время, когда мы подали ходатайство о помиловании, я временно замещал врача в близлежащей сельской местности. В этом качестве я ассистировал при последних родах в округе Эйвери. Буквально через пару недель родильное отделение местной больницы закрыли. В ней родились четверо моих кузенов и умер мой дядя. За следующие два года вследствие коммерциализации медицины в Северной Каролине закрылись еще четыре родильных отделения сельских больниц.

Я много раз убеждался, что медицинский бизнес и качественная врачебная помощь несовместимы. А как насчет медицины и уголовного правосудия? Эта идея ускользала от моего внимания. Несколько моих пациентов в свое время отбыли тюремные сроки, но прием длился всего пятнадцать минут, за которые было бы слишком трудно обсудить с ними их травмирующий опыт. Было гораздо удобнее просто выписать антидепрессант, чем задуматься о том, почему моему пациенту вообще понадобилось это лекарство.

Я всегда сознавал, что обязан охранять здоровье моих подопечных – местных жителей. Но не всегда видел картину в целом, и в конечном итоге потребовались странные совпадения между жизнью Винса и моей собственной, чтобы я уяснил себе простую вещь: моих подопечных гораздо больше. Это не только жители Кэйн-Крик, Аппалачей или американской сельской глубинки. Как врач и как человек я несу ответственность еще и за психически больных заключенных всех тюрем нашей страны. И за жителей той деревушки в Габоне тоже.

Но, если бы я не пришел работать в клинику Винса и не носил фамилию Гилмер, то, скорее всего, никогда не увидел бы изнутри тюрьмы Уолленс-Ридж и Мэрион. Черт возьми, да я вообще не обращал на них внимания, хотя много лет ездил мимо по автотрассе I-81.

Так и задумано. Большинство тюрем нашей страны созданы быть незаметными. Их построили в сельской глуши, чтобы было проще предавать забвению упрятанных туда людей. С распространением приватизации мест лишения свободы этот тренд лишь усилился. Никто не хочет, чтобы общество узнало о том, как зарабатывают на эксплуатации заключенных.

Не зная мест лишения свободы, очень легко не замечать людей, которые в них находятся. Очень легко не задумываться о том, насколько повсеместное социальное и расовое неравенство влияет на отправление правосудия в этой стране. Очень легко оставить без внимания молодого человека, севшего на десять лет из-за зависимости, разрушавшей его мозг с детских лет. На женщину, утопившую своего младенца в муках тяжелой послеродовой депрессии и очнувшуюся в тюремной камере. На закомплексованного ребенка, который примкнул к уличной банде ради чувства защищенности и общности, и невольно стал соучастником убийства.

Я не утверждаю, что каждое преступление является следствием невыявленного психического заболевания, и равным образом, что Винс Гилмер убил отца исключительно из-за болезни Хантингтона или травмирующего детского опыта. Но было бы абсурдным отрицать, что психические заболевания являются одним из факторов роста количества заключенных в нашей стране.

В рамках существующего подхода к душевнобольным мы недостаточно упорно ищем целительные решения. При взгляде на окружающий мир сквозь призму благоговения перед жизнью можно с должным уважением относиться к тому, что ошибкам мышления подвержены все без исключения. Во многих странах так уже делают. Как напомнила мне доктор Монтросс, в Норвегии и