Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер
Было легко представить, но трудно постичь, что будет дальше. Двое мужчин за одним и тем же столом. Свидания по два часа каждое. Я буду выходить из зала свиданий свободным человеком. А Винс будет ковылять к массивным металлическим дверям, оборачиваться и махать рукой, пока его не заставят двигаться в сторону камеры.
Это несправедливо. Это аморально.
– Мы вытащим вас отсюда, – повторил я. И снова мой голос дрогнул. Не только от огорчения и злости, но еще и потому, что я был не слишком уверен, что это у нас получится.
– Не расстраивайтесь, пожалуйста, – обнадежил меня Винс. – Все нормально. Вы сделали это. Вы поверили в меня. Это был подарок, который я и не мечтал получить. Вы помогли мне разобраться в себе, хотя я и не слишком рад тому, что узнал. Даже если я никогда отсюда не выйду, у меня есть новый друг, даже брат. Я знаю: вы, Дон и Джери сделали все, что смогли.
– Разве? Мне кажется…
А если бы я сделал еще один звонок? А если бы мы прервали молчание раньше? А если бы я переговорил с губернатором один на один? А если бы я лучше проконтролировал продюсеров из CNN?
Эти вопросы вертелись в моем сознании. Мы молча сидели в зале свидании, раны, причиненные письмом губернатора, все еще кровоточили.
– Моя мать, – сказал вдруг Винс и покачал головой. – Не надо бы ей… Не надо бы ей все время ездить сюда.
– Я могу ей помогать. Она любит вас, Винс. Она хочет приезжать сюда. Как и все мы, – сказал я.
– Мне так стыдно, – не слыша продолжил Винс.
– За что?
– За то… за то, что впустую потратил ваше время, – сказал он, потупив взгляд.
Это меня сломало. Я наклонился к Винсу как можно ближе, положив локти на колени. Но увидел всего лишь тень. Лицо Винса было абсолютно безжизненным, если не считать безотчетного подергивания левой щеки. Его уныние неожиданно навеяло мне воспоминание о том, как в далеком детстве я сидел в полном одиночестве и тосковал по отцу, который переехал в Чикаго.
Винс встал и обнял меня, а я разрыдался у него на груди как ребенок. Один из надзирателей настороженно взглянул в мою сторону. Такого рода сцены они не любят.
– Хватит уже, – сказал надзиратель.
Я отступил назад и заметил, что Винс изменился. Его глаза снова светились. Я увидел в Винсе врача, которого знали его пациенты. Врача, единственным желанием которого было исцелять людей. И прямо сейчас он исцелял меня.
– Вы меня никак не подвели. Я ужасно благодарен.
– Я не позволю вам умереть в этих стенах, – отозвался я.
В последующие недели и месяцы мне пришлось нелегко. Я был зол и растерян. Я чувствовал ответственность за печальную участь психически больных заключенных и горячее желание высказаться в их защиту, но не понимал, как добиться хоть каких-то перемен.
Следующее ходатайство о помиловании можно было подать только через два года. Каким будет наш следующий ход?
И лично мой?
Вскоре после решения губернатора я, Дон и Джери провели телефонное совещание. К тому времени мы уже привыкли работать в основном посредством телефонных разговоров и электронной переписки в промежутках между футбольными тренировками, кормлением грудью, готовкой и яслями. Но теперь на нас легло новое бремя, и это было слышно даже по телефону. Время накладывало свой отпечаток. В голосах Дон и Джери слышалась усталость от родительских забот и боль боевых ранений, полученных в нашей битве. По моему голосу тоже было понятно, что я тоже очень устал.
– Как там Винс? Мне ужасно стыдно, что я так и не добралась до Мэриона после всего этого, – сказала Дон.
– Он в норме, с учетом ситуации, – ответил я.
– Надо же им было так ошарашить человека. Как обухом по голове, – произнесла Джери, повысив голос.
– Так что дальше делаем? – поинтересовался я.
– Попытаемся еще раз. Продолжим наши попытки, – отозвалась Дон.
– Без обид, но я думаю, вам обеим стоит соскочить, – заметил я. – У вас дети, мужья, работа. Да и великодушию ваших фирм есть предел.
– Это вообще о чем? – оборвала меня Джери тоном опытного адвоката, допрашивающего свидетеля в зале суда.
– Это еще не конец, – твердо сказала Дон.
– Это следующая глава, – закончила Джери.
Я настраивался на торжественный финал, но история продолжалась. Это-то меня и беспокоило: не отсутствие счастливой развязки у истории Винса, а то, что она может длиться бесконечно. Болезнь прогрессировала. В любой момент Винс мог скончаться в тюрьме или совершить самоубийство. А нам предстояло ждать два года, а потом, скорее всего, еще парочку, пока губернатор Нортхэм будет разбираться в деле.
Уже несколько лет я относился к происходящему как к последовательно развивающемуся сюжету пьесы. В первом акте мы с Винсом узнаем о существовании друг друга и знакомимся, во втором мы узнаем, что с ним не так, а в третьем, согласно моей задумке, мы должны были освободить его.
А теперь Винс застрял внутри этого сюжета. Я предлагал безоблачную развзязку, но со временем ему становилось все труднее и труднее представить себе что-то еще кроме тюремной камеры, угасающего рассудка и унизительной смерти.
Винс был достоин лучшей развязки.
А мы были преисполнены решимости даровать это ему.
После знакомства с Винсом Гилмером я часто задавался простым вопросом – почему?
Почему произошло это сопадение?
Почему я оказался в горах Северной Каролины и работаю в сельской клинике?
Почему эта история выбрала меня?
В отличие от Глории, матери Винса, я не очень верю в божий промысел. Зато я уверен в том, что вселенная может тайно благоволить человеку, если смиренно следовать знакам и быть внимательным. Я верю в то, что жизнь способна ставить людей в ситуации, требующие высочайшего мужества, собранности и сострадательности, и в то, что мы обязаны выказывать благоговение перед жизнью.
Я понимаю, что эти идеи отнюдь не новы. Очень многие люди учили меня ценить и любить дарованную мне жизнь и делать это даже в самых тяжелых случаях. Только лицом к лицу с жизнью во всех ее проявлениях можно научиться жить самому и улучшать жизнь других людей. Для построения более справедливого мира требуется посмотреть на окружающую действительность ясными глазами, с честностью и состраданием.
Я занимался делом Винса именно так. Стремление к благоговению перед жизнью потребовало от меня не обращать внимания на веревку и садовый секатор, на истерики в зале суда и на пугающие слухи. Увидеть за диагнозами и моими собственными
