Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

– Садитесь, доктор! – сказала она по-французски.

Для начала я помедлил. Я не знал, что диктуют местные обычаи – не лучше ли отказаться в знак почтительности и уважения к ее власти? Социальные нормы в Габоне бывают очень путаными.

Но ее взгляд был таким искренним и приветливым, что я решил принять ее приглашение в буквальном смысле. Я подошел и скромно присел на ее трон.

Она улыбнулась и притронулась к моему плечу.

– Сегодня главным будет этот американский врач, – сказала она вновь на французском.

Неважно, что я был всего лишь студентом третьего курса медицинского факультета. Весь день, пока мы с Мамой Софи лечили детишек от малярии, шистосомоза и недоедания, я думал о том, что сказала вождь. Она напомнила мне о том, что я обязан не только лечить ее людей, но еще и быть их лидером и заступником, пусть даже только временно. Она поверила мне, потому что понимала, что мы пришли служить и сострадать ее народу.

За без малого пятнадцать лет учебы никто не воодушевил меня так же, как эта женщина. Она посмотрела мне в глаза и попросила меня, чужеземца, помочь ее людям, как если бы они были моими соотечественниками.

Не поэтому ли я захотел стать семейным врачом? Чтобы лечить не только отдельно взятых людей, но и их семьи, их деревни? Чтобы менять жизнь к лучшему в более широком смысле, работая ради блага семей и процветания местного населения?

В тот день в Бифуне я пришел к новому пониманию того, что Альберт Швейцер подразумевал под благоговением перед жизнью. Раньше я считал эту фразу своего рода философским анахронизмом. Я знал, что это попытка Швейцера сформулировать основу этической теории и что он пришел к этой мысли после опасного столкновения с бегемотом на реке Огуэ. Вот что он пишет в своей автобиографии:

Как деятельное существо[14], человек вступает в духовные отношения к миру, проживая свою жизнь не для себя, но вместе со всей жизнью, которая его окружает, чувствуя себя единым целым с нею, соучаствуя в ней и помогая ей, насколько он может. Он ощущает подобное содействие жизни, ее спасению и сохранению как глубочайшее счастье, к которому он может оказаться причастен[15].

Но я не cовсем понимал, что имел в виду Швейцер, пока не оказался в нескольких милях от реки Огуэ. То, что всегда казалось простым и очевидным, представилось мне глубоким и дерзновенным. Уловить суть этой простой идеи мог бы и ребенок. Но как нравственное убеждение, которым человек руководствуется ежедневно, она обладает невероятной силой. Возможно, это главное дело человеческой жизни.

Все эти мысли проносились в моем сознании, когда я рассеянно занимался своими повседневными делами, с минуты на минуту ожидая объявления о решении губернатора. Я думал об Альберте Швейцере, идущем к своим пациентам мимо кур и бродячих собак; о Винсе Гилмере, выпускающем мышей в поле у окраины Кэйн-Крик; о пасторах, соборующих умирающих прихожан. Я вспоминал, как в окружении близких моего пациента извлек из его гортани дыхательную трубку.

Я вспоминал людей, о которых рассказывал Винс. Тех узников из тюрьмы. Юношу, которому по ночам слышались голоса. Мужчину среднего возраста, который говорил о своем воображаемом друге как о реальном человеке. Пожилого человека с жестокой деменцией, который даже не сознавал, что сидит в тюрьме.

Что значит благоговение перед жизнью для таких людей? Для Винса? Есть ли в этом хоть что-то, перед чем благоговеть?

Казалось бы, ничего. Но как раз об этом и говорит Швейцер: истинное благоговение подразумевает сострадание к отчаявшимся, обездоленным, отверженным. Оно охватывает больных и здоровых, бедных и богатых, свободных и лишенных свободы, наркоманов и воров, убийц и их жертв. Благоговение перед жизнью абсолютно.

Вот почему это так трудно и так необходимо.

Швейцер обрел благоговение перед жизнью в Экваториальной Африке, а Винс – в Аппалачах. Я обретал его в этих же местах, но еще и в убогих залах свиданий тюрем Уолленс-Ридж и Мэрион. Мы, трое врачей, обрели путь к благоговению через исцеление других людей. И я понял, что моя жизнь обретает смысл, когда я иду по ней рука об руку со своими пациентами.

Мне пришла в голову мысль, зачатки которой крепли уже несколько месяцев. С той самой ночи перед резиденцией губернатора я постоянно задавался вопросом о том, почему правосудие и медицина обычно настолько далеки друг от друга, настолько обособлены как в политике, так и в личной жизни людей. Ведь неоспоримо, что они переплетаются как две змеи кадуцея, извечного символа медицины. И тем не менее эти два вида деятельности обычно изолированы друг от друга.

Возможно, эта проблема решается на первый взгляд просто.

Не нужно бороться с преступностью. Понятно, что ее нельзя устранить, как раковую опухоль.

Нам нужно лечить ее.

Исцелять преступность. Это кажется наивным упрощенчеством. Как будто врачи всего мира могут выйти на улицы со своими стетоскопами, поставить диагнозы и вылечить все недуги общества. Кажется, что это могла бы сказать Лея, которая порой называла тюремную жизнь Винса «перерывом».

Но чем дольше я размышлял на эту тему во время праздников, тем более сложной она выглядела. Исцеление преступности – это и идея, и совокупность действий. Оно потребует широкомасштабных перемен в нашем отношении к медицине, преступности и социальной реабилитации, совершенно иных подходов к общественному здравоохранению и поддержке малоимущих. Нам нужно будет пересмотреть американскую идею всеобщего равенства возможностей, потому что это не так. А значит, нужно будет присмотреться к этому миру свежим и незамутненным взглядом ребенка.

В ходе моей работы с Винсом я осознал, что мы принципиально неверно подходим к лечению наших психически больных сограждан. По численности заключенных Соединенные Штаты далеко превосходят большинство других государств. На нашу страну приходится целых 25 процентов мирового тюремного контингента. И, по данным Бюро статистики в области правосудия[16], более трети (37 процентов, если быть точным) этих людей имеют в анамнезе психические заболевания.

Для описания причин этого может понадобиться целая книга. На самом деле она очень скоро выйдет в свет: моя хорошая знакомая Кристина Монтросс в данный момент заканчивает работу над углубленным исследованием психических заболеваний в тюрьмах под названием Waiting for an Echo. Кристина – психиатр, преподавательница и поэтесса, много писавшая о том, как человека подводит его разум. Поэтому в начале 2018 года я попросил ее помочь мне разобраться в системной подоплеке ситуации Винса.

«Попросту говоря, это бардак, а не пенитенциарная система», –