Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман
Помимо таких ярких примеров величия, в университете Аддамс считала, что стремление к героическим достижениям универсально. В подтверждение она часто цитировала Карлейля: «не вкусить сладкого, а совершать благородные и истинные поступки <…> вот о чем смутно мечтает беднейший сын Адама». Однако реализовать это намерение непросто. Если бы только человек мог «определить цель своей жизни <…> после этого он взял бы верную ноту своего существования, вступил в согласие с природой и гармонию с человечеством». Но если способности человека «заперты», а силы «парализованы», когда наступает момент осознания своего идеального «я», «самая счастливая, благородная и лучшая часть» жизни может пройти навсегда[591]. Находясь под влиянием романтизма на этапе восхищения Карлейлем и Эмерсоном, Аддамс также выразила нечто идеалистическое и грандиозное, свойственное юности, для которой жизнь – это все или ничего, сейчас или никогда. Она рассматривала эту проблему с точки зрения того, как трудно быть полностью собой и следовать индивидуальному пути в современном мире, где существует тенденция «закапывать себя все глубже под массой книг и чужих мыслей»[592]. Язык этих эссе, контраст между непоколебимой решимостью Савонаролы и «неясными» жизнями большинства людей, упоминания о запертых способностях и парализованных силах выдают тревоги в духе Де Квинси и предвосхищают годы тщеты и сомнений, которые она пережила после окончания учебы. Ее беспокойство по поводу того, удастся ли реализовать свое лучшее «я», также говорит о понимании проблематичной природы героических достижений.
Проблема заключалась в следующем – хотя тогда она не сформулировала ее полностью, – как женщине вписаться в столь героическую концепцию величия? В тех случаях, когда Аддамс писала о женской судьбе, она подчеркивала то, что она называла «силой характера», «общей человеческой силой, которая, как мы знаем, есть у всех нас, но которую мы не можем проявить». Эта сила была персонифицирована в Мег Меррилиз – цыганской королеве из романа сэра Вальтера Скотта «Гай Мэннеринг» (Guy Mannering), которая, несмотря на дикий и разрушительный характер, «находит <…> свою собственную жизненную цель, отвергает все притворство и обман как нечто чуждое ее природе», оставаясь «искренней и верной себе». Принимая широко распространенное мнение о том, что цыгане «ближе всего к первоначальному образу человеческого характера», и опираясь на взгляд Карлейля, согласно которому герой был «просто богом сотворенным человеком, верным велениям души», она провозгласила Мег, как и всех цыган, настоящей героиней. Хотя Аддамс считала грубую силу ужасной, она утверждала, что когда эта сила «объединяется с могучей волей и энергичным интеллектом и направляется на одну главную и определенную цель, мы получаем первостепенное условие величия»[593]. Жорж Санд, как утверждала Аддамс во время дебатов, олицетворяла силу характера, будучи первой женщиной, которая заговорила с мужской влиятельностью. Санд критиковала систему брака, внутри которой чувствовала себя угнетенной, выражая стремление и других женщин выйти за пределы своих узких орбит. Несмотря на ее выдающийся интеллект, гениальность и силу, Аддамс настаивала на том, что «душа и разум Санд были чрезвычайно и великолепно женственными»[594]. В безопасном пространстве эссе и дебатов Аддамс могла играть с невероятными образцами для подражания. Но ее выбор женских персонажей выявляет невозможность женского героизма такого рода: как вымышленные, так и реальные примеры находились далеко за пределами границ респектабельного общества. Ни один из них не был подходящей моделью для викторианской женщины из верхушки среднего класса, включая Гёте и Савонаролу.
В студенческие годы Аддамс, похоже, воспринимала обобщенное мужское местоимение как универсальный определитель, который обозначал и ее саму. Но по мере приближения окончания учебы и выхода в жизнь несоответствие мужских моделей женской судьбе становилось все более очевидным. Она уделила этой теме серьезное внимание в двух публичных выступлениях. Произнося вступительную речь на первой студенческой выставке в Рокфорде, она попыталась соединить традиционные женские устремления с чем-то более подходящим современным студенткам. За последние полвека, заметила она, женские амбиции изменились: «от хорошего воспитания и искусства нравиться до развития <…> интеллектуальной силы и права на труд». Она заверила аудиторию, что ни она, ни ее одноклассницы не хотят быть мужчинами или похожими на мужчин, а всего лишь как современные женщины претендуют «на то же право на независимое мышление и действие». Дочь мельника также призвала своих однокурсниц оставаться добытчицами на протяжении всей жизни: веря в то, что «счастье – в труде, и что единственная истинная и благородная жизнь – это жизнь, наполненная добрыми делами и честным трудом. Мы будем стремиться облагораживать наш труд и таким образом с радостью выполнять самую высокую миссию женщины»[595]. Не оспаривая статус-кво, эта формулировка открывала возможности для добрых дел вне дома.
Аддамс более решительно заявила о женском праве на власть в выпускном обращении, которое было основано на гомеровской теме – судьбе Кассандры, дочери троянского царя, которая предсказала разрушение своего родного города греками. «Не имея логики для убеждения», Кассандра олицетворяла «чистую интуицию», ее «трагическая судьба заключалась в том, <…> что она всегда была права и всегда вызывала недоверие и отвержение». Противопоставляя женскую интуицию мужскому знанию, Аддамс публично поддерживала гендерные полюсы той эпохи, от чего она полностью отказывалась в личных сочинениях. Но «Кассандра» представляла собой не обычный анализ. Убеждая, что к интуиции следует относиться так же серьезно, как и к ее мужскому аналогу, знанию, Аддамс надеялась дать одаренным женщинам возможность «добиться того, чтобы их поняли». Чтобы «интуитивный ум <…> достиг auethoritas» – права говорящей быть услышанной, – она предложила каждой женщине изучить хотя бы одну отрасль естественных
