Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман
Эта фантазия Томас предвосхищала ее будущую жизнь в колледже Брин-Мор: обстановку, интеллектуальную атмосферу и феминистские устремления в компании других женщин. Здесь 15-летняя девушка могла «написать свою жизнь, прежде чем прожить ее», как выразилась Каролин Хейлбрун. Это была жизнь, в которой Томас вдохновляла других женщин своими идеалами и примером и облагораживала их своими книгами. Не столь важно, что она не обрела славы как писательница, зато книги стали лакмусовой бумажкой для ее фантазии – опять же общей с другими женщинами, – в которой Томас представляла себя героиней в духе Карлейля[466]. Возможно, эти ранние мечты вспомнились ей десять лет спустя, когда она сообщила матери о своем триумфе – получении степени доктора философии с отличием в Цюрихском университете: «Приветствуйте героя-победителя»[467].
Юношеские мечты Томас могли быть более грандиозными, чем у некоторых других, а выражала она их более бурно. Но ее серьезные амбиции и страсть к чтению были распространены среди белых женщин из среднего и высшего среднего класса, которые росли в Америке времен Позолоченного века. Многие из них также стремились «добиться чего-то в жизни». Некоторые из этих женщин, отнюдь не праздные мечтательницы, впоследствии достигли выдающихся успехов в науке, медицине, социальном обеспечении и реформах. Представительницы Прогрессивного поколения были в авангарде, хотя и смущались по этому поводу, и часто считали себя «первым» поколением женщин, которые смогли получить высшее образование. По мнению Джейн Аддамс, они являлись «особым поколением», а литературный критик Вида Скаддер называла их женщинами, которые могут «добиться значимости, если захотят». Для привилегированных женщин поколения Томас мечты о славе часто рождались из книг[468]. А при правильных обстоятельствах мечты могли стать реальностью[469].
Выражая свои желания и присваивая смыслы, современницы Томас пробовали разные образы, причем некоторые из них противоречили идее «истинных женщин», которыми им предстояло стать. Так, Джейн Аддамс признавалась в любви к новому и более свободному персонажу. Утверждая, что ее любимой детской сказкой была «Ундина», Аддамс сравнивала водяного духа с Белой Дамой из «Монастыря» (The Monastery, 1820) Скотта, которая «обладает для меня особой привлекательностью, есть что-то великолепное в идее не иметь души, делать то, что тебе нравится, не чувствуя ответственности перед самим собой». Идея Джейн Аддамс без души поражает, ведь именно ее одухотворенность больше всего удивляла тех, кто знал ее взрослой; даже в детстве она была известна своей серьезностью. Для Аддамс эта роль была осознанно игривой, временным развлечением. Но книги также предлагали образцы, с которыми можно было сравнивать себя, как в случае с Агнес Гамильтон. Эмили Грин Болч – экономист, общественный деятель и лауреат Нобелевской премии мира – с удовольствием вспоминала произведения Марии Эджворт и Шарлотты Янг, которые «в значительной степени строились вокруг героини, у которой была миссия»[470].
Томас была не единственной, кто проявлял больше интереса к приключениям, чем к романтическим сюжетам, и к женскому героизму больше, чем к традиционным героиням или прекрасным принцам[471]. Мэри Уайт Овингтон в начале своих мемуаров предлагает несколько истоков своей дальнейшей карьеры лидера Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения (National Association for the Advancement of Colored People, NAACP): «У каждого ребенка с воображением, который имеет доступ к книгам или слышит рассказы о романтическом прошлом, – а прошлое становится романтическим, когда о нем рассказывают, – есть галерея героев, о которых он любит размышлять». Среди ее героев были Роберт Брюс[472] и Эрлинг Смелый[473], «но больше всего меня волновали и привлекали те картины, на которых были изображены беглые рабы. Я видела, как Элиза идет по льду на последнем этапе своего пути к свободе <…> Энтони Бернса, который невероятным образом сбегает в Бостон, а затем его столь же невероятным образом возвращают в рабство, и Фредерика Дугласа[474], чья история была самой драматичной, потому что он написал ее сам»[475]. Здесь Овингтон, которая была белой, смешивает настоящих людей, чернокожих и белых, с вымышленной героиней, Элизой из «Хижины дяди Тома», подразумевая огромное богатство воображения. Для Овингтон, как и для Томас, приключенческий сюжет романтичен сам по себе.
Подобная игра открывала пространство для воображения, позволяя женщинам отбросить хотя бы некоторые условности викторианской жизни и войти в мир, который они выбирали и контролировали сами. Термин «эскапизм» с его коннотациями бесполезности или чего-то похуже не подходит для понимания этого процесса. Стремящимся к успеху девушкам Прогрессивного поколения чтение предлагало не только уход от реальности, но и возможность найти себя: в их мечтах и грезах наяву зарождались новые перспективы.
Когнитивные психологи, изучающие взаимосвязь между чтением, грезами и фантазией, пытаются объяснить, как чтение стимулирует личный выбор. Для Джерома Сингера[476] грезы наяву – это «осознанное фантазийное поведение», то есть когнитивный навык, а не признак социальной неадекватности или подавленного либидо. Наряду с другими стимулами фантазии, такими как книги и фильмы, мечтательность представляет собой форму усвоенной игры, которая поощряет «более гибкий и несерьезный подход к собственным мыслительным процессам», тем самым способствуя развитию и самообладанию. С этой точки зрения люди, склонные к фантазиям, часто оказываются весьма творческими и самостоятельными, а не наивными и непрактичными персонажами, за которых их часто принимают. Поскольку мечтательность позволяет человеку обращать внимание на внутренние процессы, «создавать образы, перерабатывать неприятный опыт или размышлять о будущем в полной конфиденциальности своего разума», Сингер утверждает, что она имеет особое значение в подростковом возрасте – времени сомнений в достижениях, будущем и собственной сексуальности[477].
Как это ни парадоксально, именно статус читателя как зрителя помогает объяснить интенсивность чтения. Когда внимание отвлекается от себя и освобождается от необходимости действовать, читатель переносится «в другие миры», иногда с такой силой концентрации, что можно сказать, что чтение словно «преображает и книгу,
