Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман
Жизнь Томас круто изменилась вскоре после ее седьмого дня рождения, когда в ходе несчастного случая на кухне ее охватило пламя и она получила настолько сильные ожоги, что родные опасались за ее жизнь. Даже когда непосредственная опасность миновала, боль сковывала ее на протяжении нескольких месяцев и была настолько сильной, что Томас приходилось носить в специальной корзине. Пока она выздоравливала, приступ брюшного тифа снова поставил ее жизнь под угрозу. Длительная болезнь, которая заставила ее жить в воображении, а не в реальности, повысила ее восприимчивость к литературным произведениям[426]. Рассказы и стихи, которые читали и декламировали ее мать и тети, стали для нее спасательным кругом. Особенно «Тысяча и одна ночь», которую Томас просила у матери перечитывать снова и снова. Она также начала свой первый дневник, диктуя мысли матери, которая редко отходила от нее и была единственной, кому разрешалось перевязывать болезненную рану на ноге, которая никак не заживала[427].
В автобиографических заметках и воспоминаниях Томас связывала чтение с формирующимся чувством собственного «я». С выздоровлением пришла свобода: «После 18 месяцев вынужденного молчания, когда я лишь слушала чтение и разговоры матери, ее сестер и подруг <…> и когда мне читали целыми днями напролет, я встала с постели романтичной викторианкой. Думаю, перемена все равно бы произошла, но, вероятно, медленнее. <…> А потом я начала читать сама, началось мое образование, и мой детский мир изменился»[428]. Здесь Томас отождествляет себя с литературой и методом чтения, которые способствовали самопознанию. Акцент романтических поэтов на эго и самосозидании естественным образом привлек девушку, которая стремилась найти новые возможности для женщин. Шелли – образец непонятого интеллектуала и бунтаря против общества – был ее особым фаворитом. Его творчество помогало ей в трудные моменты.
Томас изо всех сил старалась наверстать упущенное время. Она организовывала для младших братьев и сестер игры по мотивам литературных произведений, включая «Путешествия Гулливера», «Путешествие Пилигрима» и «Хижину дяди Тома»[429]. Вместе с несколькими кузенами и кузинами она создала тайное общество с целью повеселиться, в том числе и в интеллектуальном смысле. Чем бы она ни занималась, она делала это с большим энтузиазмом, будь то лазанье по деревьям, катание на коньках или проведение лабораторных экспериментов, коллекционирование жуков и препарирование мышей (в 14 лет она хотела стать врачом и возмущалась, когда это стремление считали недостаточно женственным)[430]. В ретроспективе среди всего этого выделялась именно ее литературная деятельность. «Школа занимала второстепенное место», – вспоминала она, утверждая, что непрерывно читала с момента выздоровления до поступления в пансион в 15 лет[431]. За два года до того, как уехать из родного дома, она завела дневник, альбом с цитатами и составила списки любимых стихов и прочитанных книг. Она также писала стихи и рассказы и отправила по одному из них в журнал Harper’s – оба были «с уважением отклонены»[432].
Как и другие сознательные родители, Томасы следили за чтением своей не по годам развитой дочери[433]. Оглядываясь назад, она подчеркивала ограничения со стороны родителей, что согласуется с ее самопрезентацией бунтарки. Однажды, когда миссис Томас заметила «безумно возбужденный» вид Минни, пока та слушала, как отец читает «Иври» (Ivry) Маколея – словно она сама на поле боя с Генрихом Наваррским, – она напомнила дочери, что «это всего лишь поэзия». В другой раз, как рассказывает Томас, ее отец «выхватил» у нее из рук экземпляр «Дон Жуана» Байрона, «бросил его в огонь и подождал, пока тот сгорит дотла, что заняло много времени»[434].
Несмотря на религиозные принципы и строгий надзор, родители Томас предоставили своей дочери значительную свободу в выборе книг, как и во многих других вопросах. Она могла неограниченно пользоваться «старой доброй библиотекой» дяди, который жил по соседству, где имела доступ ко «всей английской классике прозы»[435]. Она также посещала платную библиотеку Балтимора по подписке, где хранились самые разные книги, от «Девочек с Зеленой горы» (The Green Mountain Girls), которую Томас в 13 лет назвала «самой дрянной на свете аморальной жалкой книгой янки», до «четырех больших томов» истории еврейского народа Иосифа Флавия, которые Мэри Томас выбрала однажды, пока Минни не видела. (В итоге они остановились на компромиссном варианте – «Царе из дома Давида» (The Prince of the House of David) преподобного Джозефа Холта Инграма, который рассказывал о служении Иисуса.) К тому времени Томас уже была страстной читательницей, которая жадно глотала книги любого культурного уровня: Рёскин об архитектуре, «Том Браун в Оксфорде» Томаса Хьюза и произведения того жанра, к которому она отнесла «Девочек с Зеленой горы». Незадолго до этого она начала изучать греческий язык – необычное занятие для девушки[436].
При всей своей браваде в детстве и подростковом возрасте – единственная среди своих одноклассников она заявляла, что восхищается Наполеоном, – грандиозные, хотя и размытые амбиции Томас перемежались с приступами страха оказаться недостойной. Комментируя одно ее грустное эссе, ее учительница отметила «всю силу чувства и неудовлетворенного желания»[437]. И дневник в романе миссис Гаскелл «Крэнфорд» (Cranford), в котором персонажи сначала перечисляли, что они хотели сделать, а затем то, что им удалось сделать, вызвал комментарий: «Каким печальным был бы такой список у меня». Лучше было бы жить в эпоху рыцарства, «когда, по крайней мере, можно было бы испытать удовлетворение от смерти в крестовых походах и жизни ради какой-то цели»[438]. Ощущение, что ее жизнь была спасена ради высшей цели, может объяснить как силу ее устремлений, так и страх потерпеть в них неудачу. О том, что жизнь ненадежна, она знала как по собственному опыту, так и по внезапной смерти Фрэнка Уиталла Смита в 1872 году. Это был ее любимый кузен, с которым она делилась книгами и мечтами. Его похоронили в день
