Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер
У меня получилось. Препарат подействовал сразу же, но и нехимические меры были тоже полезны. Если раньше я пытался заменять периоды бешеной активности стабильной работой на результат, то теперь я обрел целеустремленность, напоминая себе о своих долгосрочных планах. И, зная, что у меня есть специфическое психологическое расстройство, я стал более внимателен к тому, как это сказывается на моем поведении.
Это также заставило меня задуматься о Винсе Гилмере. Если у него действительно болезнь Хантингтона, это станет гораздо более тяжелым ударом, чем диагноз СДВГ. Но, может быть, и принесет Винсу некоторое облегчение: он наконец поймет, почему уже так давно испытывает «нехватку серотонина в мозгу». Возможно, это позволит ему спланировать дальнейшую жизнь с этой болезнью и побудит тюремщиков относиться к нему иначе – как к больному, а не как к арестанту.
А может быть, это знание ужаснет его, как ужаснуло бы меня.
Нам оставалось только ждать.
Как-то утром, месяца через полтора после того, как мы со Стивом посетили Винса, я получил электронное письмо от доктора Энгликера.
Дата: 28-03-2013
Тема: Результаты
Пришли анализы Винса с положительным результатом на наличие БХ: Аллель mHtt 1 = 43 ЦАГ-повтора. Аллель 2 в норме = 17 ЦАГ-повторов. Поэтому перехожу к плану Б и получаю МРТ.
Колин Энгликер
Я вскочил с места и выбежал во двор. Сорок три ЦАГ-повтора – исчерпывающий результат. Все, что свыше 36, безусловно считается патологией. У Винса болезнь Хантингтона. И это не субъективный анализ, обусловленный ошибками или предубеждениями конкретного эксперта. Это однозначное генетическое доказательство, объясняющее причины изменений в головном мозге Винса.
Сначала я никак не мог понять, отчего у меня так лихорадочно бьется сердце. От радости? Или от отчаяния?
С одной стороны, мы сделали это. Мы нашли обобщающий ответ на все вопросы в связи со множеством непонятных поступков Винса.
С другой стороны, мы обнаружили нечто более мучительное и обескураживающее, чем пожизненный тюремный срок: смертельный диагноз.
Стив Бюи был прав в своем предположении: Винс Гилмер страдает болезнью Хантингтона. Следовательно, она была и у Долтона Гилмера.
Было еще очень рано, около семи утра, но я сразу же позвонил Саре. Она была потрясена, в ее голосе слышались нотки взволнованного скепсиса. И все же это не убедило ее полностью.
– Возможно, болезнь Хантингтона сыграла какую-то роль, но не она же заставила его убить отца.
– Правильно. Обычно она не делает людей агрессивными. Но она была элементом происходившего в его сознании, – сказал я. – Это часть ответа на вопрос, что все это было. И…
Мой голос дрогнул. Я едва мог говорить. Перед моим мысленным взором предстал Винс, который мастерит в своей одиночной камере нож из куска пластика, неистово желая положить конец своим мучениям. Дело было уже не в радиопередаче или медицинской загадке. Дело было не в Айре Гласс и Саре Кениг. Дело было не во мне.
Дело было в моем смертельно больном однофамильце, погибающем в тюрьме где-то в Вирджинии. В человеке, понесшем наказание за свою болезнь, за генетический сбой, унаследованный от покойного отца.
Человек, которому никто не поверил. Больной, не получивший никакой медицинской помощи.
Сначала Винса подвел его мозг, а потом судебная система успешно справилась со своей задачей вынести обвинительный приговор.
Именно тогда, разговаривая с Сарой по телефону, я осознал, что у меня иная миссия. Пенитенциарная система не заинтересована в том, чтобы исцелять людей, а я – врач, и это дело моей жизни. Именно на это я и подписывался. Я считаю, что в каждой истории о насилии, страдании и муках содержится возможность исцеления.
– Это меняет все, – заключил я.
Доктор Энгликер навестил Винса в его камере, чтобы сообщить ему эту новость. Мы с Сарой планировали поговорить с Винсом по телефону спустя несколько дней, чтобы обсудить его диагноз. Эта беседа должна была стать последней в ходе подготовки сюжета для передачи, после чего мы собирались записать ее. Нам хотелось, чтобы слушатели обязательно услышали голос центрального персонажа этой истории. Голос Винса.
Однако за два дня до этого звонка у моего отца случился сердечный приступ. Один он уже перенес, поэтому вовремя распознал первые признаки и вызвал своего кардиолога, который немедленно отправил его на обследование для определения степени закупорки сосудов сердца. Сам по себе приступ оказался легким, но выявленные нарушения были очень серьезными. У отца было закупорено пять артерий, и он нуждался в срочном пятистороннем шунтировании.
Возраст отца делал эту и без того рискованную операцию еще более рискованной. Как любящий сын и профессиональный врач я тотчас же принялся обзванивать отцовских докторов, задавая вопросы о его анализах и плане лечения. Впрочем, довольно скоро стало понятно, что особой необходимости в этом нет. У папы была отличная медицинская страховка, которая обеспечивала возможность госпитализации в лучшую больницу штата Теннесси. Он находился в очень надежных руках.
Тем не менее это была серьезная проблема со здоровьем, поэтому я бросил все, сел за руль и поехал в Нэшвилл. Проезжая по национальному парку Грейт-Смоки-Маунтинс, я на удивление часто ловил себя на том, что думаю о Винсе. Он совершенно непрошено возникал перед моим мысленным взором – это лицо, щербатый рот и клочковатая борода. На протяжении всей поездки я размышлял о различиях в доступности медицинской помощи для отца и для Винса. Я вот нервно перепроверяю каждый шаг в оказании помощи отцу, хотя полностью доверяю его врачам. Я делаю это только потому, что люблю отца и готов просить о чем угодно, что хоть немного улучшит ситуацию.
Между тем Винс провел почти десять лет в тюрьме строгого режима, демонстрируя симптомы, которым никто не верил. Он сидел в одиночке, лишенный даже самых элементарных психиатрических лекарств. Долгие годы он изнемогал от своей смертельной болезни, получая в виде помощи от силы ибупрофен, и все это
