Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

с Дейдре уже почти не было совместного досуга, а в редких случаях, когда немного времени для него находилось, у меня не получалось сконцентрироваться исключительно на жене. Я понимал, что она чувствует себя обделенной вниманием, что ей нужно, чтобы я больше участвовал в ее жизни. Но мне было непонятно, ни как сократить дистанцию между нами, ни почему я так поздно это заметил. Мне казалось, что что-то во мне не так. Но что именно, я не знал.

Все это достигло кульминации в день, когда ко мне на прием пришел мужчина примерно моего возраста. Он рассказал, что в возрасте до сорока лет преуспевал во всех отношениях – начальство на работе, дети и жена души в нем не чаяли. Но после сорока годы карьерного роста обернулись постоянным расширением сферы ответственности, а ситуация в семье ухудшилась. Брак трещал по швам, он отдалился от детей, и череда дней тянулась в ореоле крушения всех надежд. И на работе, и дома о нем лишь изредка отзывались положительно. Он просто держался на плаву и делал необходимое. Он сказал, что его мозг не справляется с нагрузками и что он физически устал от жизни.

Мне показалось, что я смотрю на свое отражение в зеркале.

Качнувшись вперед, я посмотрел ему прямо в глаза и сказал: «Очень хорошо понимаю вас».

Разумеется, это была депрессия. Здесь было бы гораздо больше пользы от дружеских объятий, а не от длинного перечня врачебных рекомендаций. Я сказал ему, что он не одинок, что так же чувствуют себя многие люди. И уж точно я сам. Ведь его симптомы были похожи на мои: забывчивость, трудности с завершением задач, неспособность сосредоточиться (или, наоборот, склонность к гиперсосредоточенности, когда все вокруг как будто перестает существовать). Я распечатал ему диагностический тест на СДВГ у взрослых и заодно сделал экземпляр для себя.

Вечером, когда дети ушли спать, мы с Дейдре сели за кухонный стол, и она зачитала мне эти вопросы вслух.

Как часто вам бывает трудно сосредоточиться на том, что говорят люди, даже если они обращаются непосредственно к вам?

Как часто вам бывает трудно расслабиться и отдохнуть в свободное время?

Как часто вы откладываете что-то до последнего момента?

Рассчитываете ли вы, что поддерживать жизненный уклад и заботиться о мелочах будут окружающие?

Я честно отвечал:

– Иногда.

– Часто.

– Постоянно.

– Часто.

К середине теста Дейдре хохотала во весь голос. Все было уже ясно. Мой СДВГ был налицо. Это был один из тех редких моментов, когда к человеку приходит понимание его жизни. Школьные тесты, которые занимали больше времени, чем должны были; импульсивное поведение; очевидная неспособность заставить себя не волноваться попусту. Чувство забитой до отказа головы под шквалом соперничающих стимулирующих факторов.

Синдром дефицита внимания и гиперактивности – не просто психологический ярлык. И это не сугубо поведенческая проблема, обусловленная особенностями взаимодействия и отношений с другими людьми. В представлении психологов-бихевиористов это патология или синдром, которые необходимо устранить. В моем представлении это скорее унаследованное умонастроение. Порой это суперспособность, благодаря который ты обращаешь внимание на то, чего не замечают другие: единственное яблоко, выжившее на увядшем дереве; паучок, плетущий паутину за окном на двадцатом этаже. Это то, что дает возможность видеть мир без ретуши, удивляясь, восторгаясь и благоговея. Во врачебной работе это позволяло мне нестандартно подходить к решению проблем, видимых невооруженным глазом.

Но это может быть и губительным. В отсутствие когнитивного фильтра для ограничения постоянного притока соперничающих стимулирующих стимулов СДВГ способен парализовать мышление. Я принял бесчисленное множество пациентов, которые подошли к третьему или четвертому десятилетию жизни полностью вымотанными этими ментальными марафонами. Они испытывали трудности в работе, с самооценкой и в отношениях с близкими. Некоторые боролись с депрессией, тревожностью или зависимостью. Им не удавалось усмирить непрерывный хаос, царивший в их головах.

Поставив диагноз самому себе (и подтвердив свою правоту у моего лечащего врача), я видел СДВГ повсюду: у моих пациентов, в своей семье, на футбольных тренировках Кая. Возможно, этим объяснялась веселая импульсивность моей мамы и тревожность моего двоюродного брата. Несомненно, что этим во многом становилось понятным и мое поведение. Кроме того, благодаря этому я получил неожиданное новое понимание бедственного неврологического состояния Винса, да и вообще любого человека.

СДВГ – не болезнь Хантингтона. Он не смертелен, он излечим и довольно широко распространен (им страдают от четырех до пяти процентов населения страны). Но даже такое относительно умеренное расстройство, как СДВГ, делает совершенно очевидным одно: мозг каждого жителя нашей планеты уникален, у каждого из них есть свой индивидуальный порог стресса, внимания и боли. И у каждого человека есть порог когнитивной способности, с пересечением которого жизнестойкость превращается в патологию. Маниакальный эпизод на фоне недосыпания; делирий на фоне госпитализации; крайнее возбуждение на фоне двух работ, четверых детей и кучи невыплаченных кредитов – подобные вещи способны привести человека к пределу работоспособности его мозга. Добавьте к этому психологическую травму в детском возрасте или наследственное психическое заболевание, и порог станет еще ниже.

Никто из нас не сознает, насколько близок этот предел и когда он может наступить.

Пока не становится слишком поздно.

У меня это произошло вскоре после начала работы в Кэйн-Крик. Малышка Лея плакала без умолку, а я не спал уже сорок восемь часов, потому что дежурил две ночи подряд. Плач Леи отдавался в голове пронзительной болью, мне как будто вбивали гвозди в лоб. Примерно через час бесплодных попыток угомонить ее мне, к моему полному ужасу, внезапно захотелось схватить малышку за плечи и трясти, пока она не затихнет.

Ни одному родителю не придет в голову, что он окажется в двух шагах от причинения вреда своему ребенку. Как врач я показывал сотням новоиспеченных матерей и отцов, как нужно держать новорожденного ребенка, не подвергая его опасности. Я не представлял себе, что когда-нибудь буду трясти своего ребенка так же, как мужчина на видео, которое в больницах обязательно показывают всем молодым родителям перед выпиской младенца домой. И тем не менее вот он я, стою в три часа ночи в детской и крепко держу рыдающую Лею на вытянутых руках. Я подошел к краю пропасти, заглянул в нее и ужаснулся увиденному: я тряс Лею, пока она не уснула. А может быть, и умерла. Так невольно получается у нескольких тысяч родителей ежегодно.

Это заставило меня очнуться. Я положил плачущую Лею в колыбельку и разбудил Дейдре.

Та ночь преподала мне важный урок: у каждого разума предел прочности. Нарушив его, мы рискуем рухнуть в пропасть.

Это,