Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

Было видно, что Сара немного нервничает. Мы отдали этой истории больше полугода, и она беспокоилась, что ответ мы так и не найдем. Ей было трудно согласиться с моим инстинктивным чувством, что с Винсом действительно очень неладно и его разум стал жертвой какого-то очень сильного воздействия. Мои предположения объясняли изменения в его поведении, но оставляли почву для сомнений. Сара – профессиональная журналистка. Ей нужны были доказательства – четкие и сухие факты, связывающие воедино всю эту историю. К тому же у нас не было однозначного представления о том, что даст подобный диагноз.

– Ты права. Надеюсь, у него не найдут эту штуку, – согласился я. – Неизвестно, что хуже – пожизненный срок или безвременная мучительная смерть от этой болезни.

Мы рассказали Винсу о нашей догадке, и, хотя как врач он знал о болезни Хантингтона, у меня не было полной уверенности в том, что он действительно все понял. То ли он продолжал цепляться за идею о своем «серотониновом мозге», то ли просто не сумел посмотреть в лицо возможности смертельного диагноза. Так или иначе, мы с Сарой решили, что не стоит разговаривать с ним на эту тему до результатов генетического исследования. Совсем недавно он замышлял самоубийство, и мы не хотели рисковать еще одной попыткой.

Упорная привязанность Винса к его теории «серотонинового мозга» заставила меня задуматься о роли предубеждений в диагностике. На медицинских факультетах будущих врачей учат придерживаться доказательного подхода к диагнозу – доверять данным собственного объективного осмотра и прислушиваться к тому, что говорят о своем организме пациенты. Но для осмысления этой информации врачи должны развивать своеобразную клиническую интуицию. Годы врачебной работы и тысячи пациентов учат их распознавать закономерности. Они начинают оперировать шаблонами различных болезней и курсов лечения, по сути, предубеждениями, которые позволяют им успешно осмысливать миллионы воспоминаний в режиме реального времени.

Заранее сформированные мнения ускоряют работу мысли. Они призваны упрощать принятие осознанных решений, способствуют успешной работе, и не только в медицине, а в любой области. Каждый из нас обучает свой мозг особым способам восприятия окружающей действительности.

Заранее сформированные мнения бывают полезны в медицине. Но порой они становятся необъективными и мешают увидеть истину. Можно быть в полной уверенности, что 35-летний мужчина жалуется на увеличенный лимфоузел, потому что подцепил вирус, хотя на самом деле у него лимфома Ходжкина. За фасадом сияющей улыбки и веселого настроения круглого отличника могут скрываться признаки хронической депрессии.

Винс считал причиной своих мучений синдром отмены СИОЗС и не допускал, что это может быть нечто гораздо худшее.

Я уже знал, какую роль сыграли предубеждения в суде над Винсом. Все участники процесса были настроены определенным образом с самого начала. Судья, обвинители, а со временем и присяжные входили в зал суда с набором заранее сформировавшихся представлений о Винсе, чему способствовали сотрудники правоохранительных органов, назначенные судом психологи и освещение этого дела в СМИ.

Даже мой собственный подход к Винсу выстраивался на наборе ранее сформировавшихся понятий. Большую часть прошлого года я исходил из твердого внутреннего ощущения, что поведение Винса было в большой степени обусловлено черепно-мозговой травмой в сочетании с перерывом в приеме СИОЗС и ПТСР в результате перенесенного в детстве насилия. Но не истолковал ли я состояние здоровья Винса на основе лишь моих собственных не вполне обоснованных суждений? Действительно ли все это объясняло его поступок? Или мне просто так казалось, потому что темой моей магистерской диссертации были последствия черепно-мозговой травмы?

Когда у тебя есть только молоток, все выглядит как гвоздь. Возможно, врачу с магистерской степенью в нейротоксикологии все вокруг напоминает черепно-мозговую травму.

Но если у Винса действительно окажется болезнь Хантингтона, то состояние его психического здоровья не будет темой для субъективного анализа. Это будет сухой научный факт, полностью изменяющий все наши представления о его случае. Значит, что все предыдущие суждения были ошибочными и что практически все ошибались в своих инстинктивных представлениях о Винсе после совершенного им убийства.

Медицинское образование научило меня признавать, что человеческому разуму свойственно ошибаться. Головной мозг – поразительный орган, чья сложность не перестает удивлять ученых. Но любой орган состоит из клеток. И любой орган может отказать.

И это привело меня к мысли: если разум Винса был подвержен ошибкам, то не касается ли это же каждого из нас?

Что удерживает нас от того, чтобы совершить нечто похожее на содеянное им 28 июня 2004 года?

Действительно ли я настолько непохож на него?

Той весной я был озабочен одним несовершенством моего собственного разума.

Большую часть жизни я испытывал проблемы с вниманием. Точнее, мне было крайне трудно сосредоточиться на чем-то одном. Будучи предоставленным самому себе, я делал несколько дел одновременно. В колледже я мог писать курсовую, смотреть бейсбол по телевизору и обсуждать планы на выходные с соседом по комнате. На медицинском факультете мне приходилось усаживаться взаперти в фотолаборатории библиотеки с одним-единственным учебником, чтобы не выполнять все задания сразу. А будучи молодым отцом, я часто бросал на полпути стрижку газона и укладывался с Каем на батут искать в небе облака, похожие на зверушек.

Семейная медицина подходила мне идеально. Она требовала безграничной любознательности. Каждый день был чередой новых объектов внимания: пятнадцать-двадцать приемов пациентов длительностью по двадцать минут, и на каждом новые жалобы, новые лица, новые люди, которым нужно помочь. В отдельных случаях я мог полностью сфокусироваться на одном человеке в поисках решений для нескольких проблем. Семейная медицина поощряла пытливость врача общего профиля – без внимания не оставалась ни одна система организма. Я наслаждался возможностью справиться с острой депрессией, сердечной недостаточностью и болью в колене за один прием.

Однако весной 2013 года, когда мне пришлось разрываться между работой над сюжетом для «Настоящей Америки», преподаванием на медицинском факультете, работой в клинике и семейной жизнью, я понял, что избыток задач скорее утомляет, чем взбадривает. Стало невозможно поочередно уделять полное внимание каждой части моей жизни, и даже если это получалось, то мобилизовать все свои когнитивные способности я уже не мог.

Я выбивался из графика в клинике, отчаянно боролся с ответами на электронную почту и еле успевал на футбольные тренировки Кая. В один прекрасный день я забыл забрать Лею из яслей. Как известно любому родителю, нет ничего хуже, чем отвечать на телефонный звонок сотрудницы яслей, которая интересуется, планируешь ли ты сегодня забирать своего ребенка.

Моя рассеянность сказалась и на браке. Наш семейный день заканчивался кормлением детей и сказкой на ночь. У нас