Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова

«С автором этих стихов я знаком не был, – рассказывал Георгий Степанович, – никогда в жизни его не видел, хотя он и находился всю ночь в нескольких метрах за моей спиной. Повернуться в камере физически было невозможно. А рано утром «воронки» быстро растащили всех нас в разные стороны.

Позже я узнал, что фамилия автора Башин-Джагян. Он был ученым, языковедом, одним из сподвижников академика Мара. Больше я о нем ничего не слышал. Вероятнее всего, расстрелян в 1938 году. Он был много старше меня. Но стихи его, которые я услышал в ту ночь в “Крестах”, запомнились мне на всю жизнь».

Потом Георгий Жженов рассказывал о работе в театре «Моссовета», о своих ролях в кино. Признавался, что настоящего сыграно мало, а истинным подарком была для него роль американского сенатора Вилли Старка в сериале «Вся королевская рать».

«Когда мы стали снимать Вилли Старка, – вспоминал Жженов, – на “Мосфильме” построили как бы Белый дом, по стенам развесили подлинные фотографии губернаторов из журнала “Америка”. Между ними поместили и мое фото в роли Старка-губернатора. Потом пригласили американца, который работал в настоящем Белом доме, посмотреть, насколько наши декорации соответствуют действительности.

Он ходил по павильону, смотрел, потом говорит: “Да, да, да, все похожи, особенно – вот этот, типичный американец!” И показал на мой портрет, единственный – достоверный. Все остальные были взяты из журнала. Вот пожалуйста! А мне клеили нос, боялись, что я слишком русопятый». Георгий Степанович рассмеялся. Потом сказал, что все же кинематографу он всегда предпочитал театр. Даже пробовался на роль Льва Толстого, но не случилось.

«Сейчас хочется найти пьесу, желательно на современную тему, – продолжал Жженов. – Что может быть лучше и благодатнее для актера, чем современный материал, если он есть! Но, к сожалению, ничего нет».

Когда в конце записи я спросила, что же тревожит артиста в сегодняшней жизни, он опять стал читать стихи. Уже современные, поэта Владимира Кострова, о бродяге, который замерзает в московском дворике.

 Бомж хрипит от наркоты иль спьяну —

 Холодна последняя кровать.

 Неужель я оборотнем стану,

 Чтобы слабых гнать, и глотки рвать? —

словно спрашивал самого себя Георгий Жженов. И через паузу продолжал:

 Сварен суп. Пора делить приварок.

 Падает, как саван, свежий снег.

 Дворик спит. А возле иномарок

 Умирает русский человек.

Мне показалось, что стихотворение, которое выбрал Георгий Жженов, перекликается с его рассказом «Саночки». То же сострадание, тот же «ген человеколюбия», переданный ему от матери. В финале программы мы показывали кадры из фильма «Экипаж», где Жженов на крупном плане пронзительно и грустно смотрит прямо на зрителя, а потом кадры меняются, теряется фокус, мы видим лишь фигуру актера, который поднимает руку и машет зрителям, как будто прощаясь с ними. Это была последняя съемка актера, через год его не стало.

22. «Все дым и пар»

Последним проектом моей профессиональной истории стал цикл фильмов о Тургеневе. В 2017 году, когда мы начинали работу над проектом, я и представить себе не могла, сколько событий, радостных и грустных, будет связано с этой работой.

Это было продолжение проектов о русской классической литературе, которые наша, уже устоявшаяся группа, снимала по сценариям Игоря Золотусского. Позади были фильмы о Николае Карамзине, Иване Гончарове, Лермонтове и Салтыкове-Щедрине. Очередь дошла до Тургенева.

Обстановка в редакции в это время складывалась нервная и напряженная: готовилась какая-то оптимизация, а вместе с ней – ликвидация, сокращение штатов, переселение с Малой Никитской опять на Шаболовку, где и находился когда-то телеканал «Культура».

Мы чувствовали, что проект под названием «Тургенев», скорее всего, последняя наша работа. Правда, сценарий Игоря Золотусского был принят и утвержден руководством, даже намечены командировки в разные города и деревни. Как рассказывать о Тургеневе, не посетив провинциальную Россию, Спасское-Лутовиново, а потом и другие города – Буживаль и Баден-Баден? Не случайно писателя называли «русским европейцем».

Удача в который раз улыбнулась нам: бумаги подписали, командировки разрешили, и в мае мы уже летели в Париж. Но сначала был Буживаль, пригород Парижа, где жил последние годы Тургенев, где он писал «стихотворения в прозе» и где так мучительно умирал.

Еще в Москве я связалась с директором музея в Буживале, господином Звигильским. Его родители уехали из России в начале XX века, бежали от революции. Сам он родился уже в Париже, но по-русски говорил превосходно.

«Тургенев – моя судьба, моя жизнь, моя страсть, – говорил Звигильский в телефонном разговоре. – Он мечтал сблизить Францию и Россию. Тургенев – это будущее человечества».

Помню, что я удивилась, почему будущее? И почему именно Тургенев? После недолгих переговоров мы договорились о съемке. Стояла середина мая, в Буживале все цвело, звенело, благоухало. Скромный домик Тургенева с мезонином и верандой утопал в зеленой листве. Звигильский – красивый, статный человек, сразу же разговорился с Золотусским, провел его в кабинет Тургенева, показал редкие фотографии, портреты, книги. Женя Тимохин, наш оператор, следовал за ними с камерой. Съемки начались.

Поначалу Игорь Петрович несколько тушевался, говорил медленно и не слишком уверенно. Вероятно, его смущал зоркий глаз Звигильского, знатока и почитателя Тургенева. Но постепенно все наладилось.

«Я стоял, смотрел в окно и видел дерево, которое растет у нас в России и называется “ясень”, – говорил Золотусский уже в камеру. – И вот это место, Тургенев назвал “Ясени”. Иван Сергеевич вместе с семьей Виардо перебрался сюда, и это должны были быть счастливые дни его жизни, потому что он был окружен природой, потому что он был спокоен, потому что он мог работать. Но его точила болезнь. Страшная болезнь, которая пришла не сразу, но вместе с тем была сокрушительной».

В маленькой спаленке мы снимали знаменитый рисунок французского художника Шамро «Умирающий Тургенев», столик с овальным портретом Полины Виардо, часы, которые остановились в день смерти писателя. Золотусский наперебой со Звигильским вспоминали строки из стихотворений в прозе:

«Настали темные, тяжелые дни…

Свои болезни, недуги людей милых, холод и мрак старости… Все, что ты любил, чему отдавался безвозвратно, – никнет и разрушается. Под гору пошла дорога.

Что же делать? Скорбеть? Горевать? Ни себе, ни другим ты этим не поможешь.

На засыхающем, покоробленном дереве лист мельче и реже – но зелень его та же.

Сожмись и ты, уйди в себя, в свои воспоминанья, – и там, глубоко-глубоко, на самом дне сосредоточенной души, твоя прежняя, тебе одному доступная жизнь блеснет перед тобою своей пахучей, все еще свежей зеленью и лаской и силой весны!»[54]

Оператор с режиссером Александром Шувиковым пытались поймать на камеру этот лучик счастья, который освещал и