Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова
«Сейчас я редко бываю в Риге, – сказала Артмане. – Автографов уже никто не просит, потому что я не модная, я свой век отжила. Сейчас я хочу быть одна. Я устала». Такая горечь и обреченность сквозили в этих словах, что я не решилась продолжать интервью дальше.
Монтируя программу, мы вставили в канву рассказа актрисы наиболее яркие фрагменты ее ролей, сыгранных в театре и кино. А после слов: «я устала», Артмане появилась на экране в образе Джулии Ламберт и, приложив руку к сердцу, глядя в зрительный зал, произнесла: «Там театр, а настоящая жизнь здесь».
Вия Артмане умерла спустя пять лет, в 2008 году.
Еще одна встреча-исповедь случилась годом позже, когда с Галиной Самойловой мы снимали актера Георгия Жженова в той же программе «Эпизоды».
При упоминании этого имени вспоминается на редкость обаятельный милиционер из фильма «Берегись автомобиля», который на протяжении всей картины гонится на мотоцикле за Деточкиным – Смоктуновским. Роль эпизодическая, но врезалась в память всем зрителям, как и суровый и великодушный генерал Бессонов в «Горячем снеге» и самоотверженный летчик Андрей Тимченко в фильме-катастрофе «Экипаж». Все эти герои – бесстрашные, красивые, благородные люди, негодяев и мерзавцев Жженов не играл.
Хотя сама судьба актера отнюдь не лучезарна и совсем не благостна. Кажется, все события, повороты, изломы XX века вместила жизнь этого человека.
Георгию Жженову было 89 лет, когда он согласился сниматься в нашей программе. Несмотря на солидный возраст, артист был похож на своих героев – то же мужественное, волевое лицо, та же улыбка и проницательный взгляд.
«Мы из Тверской губернии по родителям, – бесхитростно начал рассказ Георгий Степанович, когда мы рассматривали фотографии из его семейного архива. – Во втором поколении я – ленинградец, но все предки – тверские. В конце 1930‐х годов моя мама ухитрилась всех родных из умирающей деревни перевезти в Ленинград. Мать была человеком добрейшей души. Она вышла замуж за отца, ей и восемнадцати лет не было. Девчонка! Пожалела пятерых сирот золотушных, которые остались после смерти их первой мамы. Делать людям добро – первая обязанность человека, так она и нас воспитывала. Если есть какая-то генная эстафета, то я унаследовал от матери часть человеколюбивых ген».
Потом Георгий Степанович рассказывал о Ленинграде, о работе в цирке, о первых ролях в кино, о фильме «Чапаев», в котором он играл маленькую роль, о дружбе с Борисом Бабочкиным, о своем учителе Сергее Герасимове. Он был прост, органичен, естественен, но внезапно лицо его изменилось, он задумался и глухо произнес: «А потом – пропасть».
Я же вспомнила трагический рассказ Жженова «Саночки», который прочитала, готовясь к съемке. Да, Георгий Жженов – не просто талантливый актер, в девяностые он стал писать воспоминания о своей удивительной жизни. Трудно представить, что этот человек семнадцать лет провел в сталинских лагерях, причем в самых страшных местах, не пригодных для жизни. Между тем Жженов продолжал свою исповедь.
«В 1938 году Сергей Герасимов пригласил меня сниматься в картине “Комсомольск”. Когда мы ехали на Дальний Восток, с нами в поезде оказался американец. Так получилось, что весь путь до Хабаровска мы веселили пассажиров, шутили, смеялись. Актеры! И он вместе с нами смеялся, слушал, угощал всех киношников сигаретами. Конечно, мы разговаривали. Это и послужило поводом для моего ареста.
Настоящие факты – совсем в другом. Мой брат, на два года старше меня, студент механико-математического факультета Ленинградского университета, был арестован и обвинен по 58-й статье в терроризме, якобы за убийство Кирова. Хотя всем известно, что Кирова убил Сталин вместе со своими подручными. Чтобы спрятать концы в воду, в университете были составлены списки таких псевдо-террористических групп. По несчастью, в эту группу определили и моего брата.
Почему именно его? Дело в том, что, когда отдавали последний долг Кирову, все предприятия, организации, в том числе и университет, должны были присутствовать на церемонии прощания. А морозы тогда стояли жуткие, и Борис, мой брат, сказал комсоргу курса: “Слушай, у меня ботинки дырявые, если я пойду, отморожу ноги, а Кирову это не поможет”. Все. На него нагородили обвинений в террористической деятельности, арестовали и посадили, и в лагере на Печоре он отдал Богу душу. Всю нашу семью выслали в Казахстан. А когда после съемок я вернулся с Дальнего Востока, арестовали и меня».
Георгий Степанович горестно махнул рукой и отвернулся.
Невероятно, Жженов попал на Колыму, когда ему было 23 года, а к актерской профессии вернулся только в 38 лет.
«В лагере вместе со мной сидело много настоящих ленинградцев, несчастных интеллигентных людей, которые не могли перенести все то, что с ними произошло, – продолжал свою историю Жженов. – И эта язва, эта рана душевная не давала им возможности существовать, жить… Они погибали. А я принял предложенные мне законы. Лагерь? Значит, надо жить так, как живут люди в лагере, надо плюнуть на все эти душевные терзания. Я был физически здоровый человек, спортсмен, в цирке работал. Я понял, что надо стать сильным, не позволять над собой издеваться. Меня даже воры многие остерегались: мол, это “фраер мутной воды”, не поймешь, что от него можно схлопотать. Лучше его не трогать.
К физическому труду я быстро привык, валил деревья в тайге, добывал золото. Одно время даже работал водителем. Но когда началась война, на мое место прислали вольнонаемного, и я опять загремел в тайгу, на прииски. Страшная жизнь, голодуха, мороз. Жутко! Но выжил».
Я опять вспомнила рассказ Жженова «Саночки», где герой, заключенный в лагерь под Магаданом, – доходяга, измученный голодом, холодом, тяжелой непосильной работой, должен пройти десять километров в пургу и стужу, чтобы получить посылку от матери. Больше всего меня поразил неожиданный поворот в рассказе: заключенному помог, фактически спас от смерти не кто-нибудь, а оперуполномоченный, энкавэдэшник[53], по прозвищу Ворон. Когда герой, а это и был сам Жженов, упал без сил, этот хмурый опер взвалил его на санки и довез до лагерного пункта.
«Прямо достоевщина какая-то! – подумалось мне. – Стало быть, добро и сострадание живет в тайниках души даже самого жестокого человека».
Георгий Степанович говорил о годах заключения без ненависти и злопамятства, разве только горечь сквозила в его словах. Неожиданно прочитал нам стихи своего сокамерника, с которым оказался в знаменитой тюрьме «Кресты».
Когда в мою нору, подобно землеройке,
Ночь снова вроется и страх велит лечь спать,
И я лежу, лежу, закрыв глаза на койке.
Часы, мне кажется, вдруг убегают вспять.
И в черном озере все вмиг погребено,
Мир сгинул – шелеста змеиного бесследней.
И камнем хочется мне кинуться на дно,
