Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова
Первый раз я увидела Задорнова где-то в конце 1970‐х годов. В Риге снималась какая-то книжная передача, то ли «Книжная полка», то ли «Книжная лавка».
«Надо обязательно пригласить Николая Задорнова, – говорил ведущий передачи Сергей Баруздин. – Он пишет исторические романы и, кажется, заканчивает роман о капитане Невельском. Только что приехал из Японии». Я вежливо промолчала, ведь и о Задорнове, и о Невельском имела представления весьма смутные. И вот Николай Задорнов появился в книжном магазине, где были расставлены камеры. Он был похож на капитана иностранного корабля, заблудившегося у берегов Балтийского моря. Загорелое, обветренное лицо, зоркий взгляд, излучающий энергию, коренастая фигура и даже походка вразвалочку. Перед камерой он чувствовал себя совершенно свободно, говорил энергично и увлеченно о людях и событиях, казалось бы, не имеющих никакого отношения к современной советской жизни.
Уже позже, прочитав романы Задорнова, я узнала, что все его герои – из прошлых веков: капитан Невельской, генерал-губернатор Николай Муравьев-Амурский, адмирал Путятин. Непостижимым образом соединялись на страницах его книг цари и офицеры, моряки и переселенцы, казаки и декабристы, их жены и любимые. Сюжеты приключенческие, ситуации романтические, но Задорнов всегда старался быть исторически достоверным. Он оказался единственным писателем XX века, чьи книги составили целую эпопею об освоении русскими людьми Дальнего Востока.
Критика Николая Задорнова особенно не жаловала, а иногда и вовсе не замечала. Сейчас, через сотню лет со дня его рождения, я поняла, почему Задорнов не был широко известен в советские времена и не стал знаменитостью в России новой. Он просто не вписывался в привычные границы и нормы: чудак, оригинал, «человек не от мира сего», фантазер, парадоксалист, безнадежный романтик.
Вот такие воспоминания настигли меня в 2009 году в Риге, когда начались съемки фильма о писателе Николае Задорнове. Стоял ноябрь. В городе было холодно и пасмурно, да и облик его изменился: вывески, афиши, названия магазинов и кафе – все на латышском или английском языках. Речь повсюду – родная, латышская, никакого русского духа.
Я посоветовала режиссеру снять на камеру дом на улице Кирова, где много лет жила семья Задорновых. Увы, улица уже носила другое название, а дом прятался за кованой решеткой и принадлежал какому-то богатому человеку, потомку немецких баронов, которые жили здесь до революции. Но все же остались и первозданные места, где часто бывал и которые любил герой нашего фильма: Старый город, Домский собор, Стрелковый и Петровский парки.
Уже монтируя фильм, мы вставили кадры, где Задорнов рассказывал о своей Риге: «В старой ли, в новой Риге, наверное, нет дома, в который бы я ни заходил по какому-то делу. Прошла, по сути, целая жизнь. Тут есть дворики, очень древние, они напоминают Испанию или Италию времен Монтекки и Капулетти.
А здесь, в этом парке, выросли мои дети. Тут жила ворона, которую все боялись. Она садилась людям на голову и очень больно клевала. Здесь растут плакучие ивы. Ива, например, у китайцев – дерево особого смысла, символ мудрости и других добродетелей. Иву сажает рядом с домом и крестьянин, и мудрец. Они выкапывают, если возможно, маленький пруд. И по осени ивы плачут своими ветвями над этим прудом».
На следующий день наша телекамера оказалась в доме латышского писателя Иманта Аузиньша, который хорошо знал Николая Задорнова. «Николай Павлович был русским интеллигентом XIX века», – говорил Аузиньш.
Потом он показывал фотографии, где группа латышских писателей путешествовала по Дальнему Востоку, поясняя, что именно Задорнов познакомил латышей с этим удивительным краем, где живут и нанайцы, и удыгейцы, и тазы. Все это было открытием для самого Иманта, и для других литераторов.
Я же подумала, как много неожиданностей и крутых виражей случалось в жизни самого Николая Задорнова. Сама его судьба могла бы стать сюжетом приключенческого романа. Взять хотя бы историю со Сталинской премией.
Никому не известный писатель из Комсомольска-на-Амуре написал роман о первых русских переселенцах, которые попали в Сибирь еще в XIX веке. Роман романтический, в чем-то приключенческий, в традициях Майн Рида, Фенимора Купера и Вальтера Скотта. Сначала книгу печатать не хотели, только что кончилась война, но какой-то редактор из местного издательства передал роман Александру Фадееву – тогдашнему всесильному секретарю Союза писателей.
Вдруг в 1952 году «Амур-батюшка» нежданно-негаданно получил Сталинскую премию. Автор – провинциал, к тому же беспартийный, сын репрессированного, «врага народа». Удивительная история, каких немало случалось в жизни нашего героя. Потом Фадеев посоветовал Задорнову переехать в Ригу и возглавить там русскую секцию латышских писателей. Так из Забайкалья, Сибири, Дальнего Востока семья Задорновых попала в Латвию.
Дочь Николая Павловича Людмила рассказывала жуткую историю семьи, которую узнала уже после перестройки. Оказывается, отец Николая Задорнова был по профессии ветеринарным врачом-чумником. Он жил тогда в Чите. В 1933 году его арестовали по делу ветеринарных врачей, якобы врачи травили скот. Павел Иванович, так звали отца Задорнова, сидел в Иркутской тюрьме, там и умер. Николай Павлович ездил его хоронить. Через какое-то время кладбище срыли, и на его месте построили аэродром. После этого известия Николай Павлович, заядлый путешественник, никогда не летал в Иркутск.
Режиссер нашего фильма Андрей Судиловский показал на этих словах аэропорт в Иркутске, поле, покрытое цветами, и одинокий самолет на взлетной полосе.
В Москве мы снимали сына Николая Павловича – известного писателя-сатирика Михаила Задорнова, веселого, энергичного, всегда чем-то увлеченного. Уже став популярной личностью, Михаил, как обычно, шутил: «Когда в наш дом приходил сантехник, он обычно спрашивал: “Вы отец того, кто написал про два девятых вагона?”» Потом он рассказывал еще одну байку: «На концертах мне раньше задавали вопрос, какое отношение я имею к Николаю Задорнову. Очень удивлялись, когда узнавали, что я – сын. Многие считали, что отец жил в XIX веке. У нас ведь как было в советское время? Если писатель не ходил в Дом литераторов, да еще писал исторические романы, значит, принадлежал к прошлому веку».
В нашем фильме Михаил уже говорил серьезно. Чем больше проходило времени, тем значительнее и выпуклее виделась ему фигура отца. Мало того, Михаил и внешне чрезвычайно походил на Николая Павловича.
«У нас всегда, где бы мы ни жили, висела географическая карта, – рассказывал Михаил Задорнов. – Когда я был маленьким, она висела над моей кроватью, чтобы, просыпаясь, я обязательно утыкался взглядом в какую-нибудь неизвестную страну.
Мне было лет десять-двенадцать, когда отец стал читать мне “Фрегат „Паллада” Гончарова. Слово “фрегат” отдавало чем-то настоящим, мужским, военным. Морские бои, паруса, загоревшие лица в шрамах, неизвестные страны, романтические опасности. Я заслушался. Сидя в кабинете, мы как бы путешествовали по всему миру. Когда мы закончили чтение, отец обмолвился, что у него появилась мечта – написать продолжение “Фрегата „Паллады”».
В фильме мы показывали записные книжки Николая Задорнова, где он
