Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова
Видимо, отсюда, из детства, родилась удивительная достоверность актера, когда играл он пьяниц, уголовников и преступников. Его герои – не только маргиналы, это и простые люди, словно выхваченные из гудящей многоликой толпы.
Иван Сергеевич продолжал показывать фотографии из семейного альбома: «Мой дед – Георгиевский кавалер Горячкин Сергей Яковлевич. При советской власти он работал начальником поезда Москва – Владивосток. Поезд проезжал мимо станции Кратово, где мы жили летом. Бабушка сажала меня на плечи, мы шли на станцию, и дед выбрасывал нам вязанку дров, чтобы мы могли истопить печь. Такое было время. А прапрадед по линии отца носил фамилию Лютый, он был из запорожцев. Вот такая гремучая смесь во мне – Горячкин и Лютый».
Уже потом я читала о взрывчатом неуживчивом характере Бортника, о его запоях и загулах. Но в тот день нашей съемки он был светел, благороден, отзывчив и искренен.
«Иван Бортник всю жизнь играет роль на сопротивление, – говорил в нашем фильме артист Вениамин Смехов. – Понимаете, он играет роль актера Ивана Бортника. А судьба ему как будто говорит: “Ванечка, ты же нежный, ты же добрый, ты родился в семье интеллектуалов, ты сам – интеллектуал, ты человек из города Москвы”. А он возражает: “Нет, я – Ванька-дурак, я – уличный, я – люберецкий, малаховский, пригородный. Я – Промокашка”».
Все участники фильма называли Бортника ласково «Ванечка». Людмила Максакова училась с Иваном Бортником на одном курсе в Щукинском училище. Она отмечала темперамент, задор, лукавство актера, его бесшабашную улыбку.
«У Вани была кошачья пластика, – вспоминала Максакова. – Он всегда был естественный, этому невозможно научить, это есть или нет. В жизни он был хулиган-задира, и в то же время – человек закрытый. Многое он таил в себе».
Мы отыскали кадры, где Бортник, еще студент, серьезный и вдохновенный, читает «Элегию» Некрасова:
Бьется сердце беспокойное,
Отуманились глаза.
Дуновенье страсти знойное
Налетело, как гроза.
Вспоминаю очи ясные
Дальней странницы моей,
Повторяю стансы страстные,
Что сложил когда-то ей.
В этом кадре он – романтик, идеалист, безусловно герой положительный. Почему же режиссеры в кино предлагали ему роли уголовников и пьяниц? «Он просто притворялся беглым каторжником, который ничего не знает, – словно отвечал на мой вопрос Вениамин Смехов. – Ваня знает литературу лучше нас всех. Задолго до того, как нам всем выпало счастье познавать Cеребряный век, Бортник уже мог цитировать Анненского или Константина Фофонова, который открыл Северянина. Сплетенность его мозгов с блатным, лагерным, подворотним миром и высочайшим миром русской поэзии давала иногда чудесные результаты».
«У него была природная лексическая одаренность. Он ведь из семьи филологов», – добавлял оператор Анатолий Заболоцкий. Действительно, во время нашей съемки Бортник блистательно читал стихи Тютчева и Давида Самойлова.
«Да, это я на белом свете,
Худой, веселый и задорный, —
произносил Иван Сергеевич, распахивая руки,
как будто пытаясь обнять весь мир.—
И у меня табак в кисете,
И у меня мундштук наборный.
И я с девчонкой балагурю,
И больше нужного хромаю,
И пайку надвое ломаю,
И все на свете понимаю»[39].
В этот момент Бортник был похож на Сатина из пьесы Горького «На дне», которого он играл в Театре на Таганке, в постановке Анатолия Эфроса.
«У Эфроса был индивидуальный подход к актерам, – вспоминал Валерий Золотухин. – Первый спектакль, который был сделан им на “Таганке”, это была пьеса “На дне”. Иван играл Сатина. Блистательно совершенно».
Мы отыскали в телевизионном архиве монолог Бортника – Сатина, и звучал он на редкость современно. «Надоели мне все человеческие слова. Все наши слова надоели! Каждое из них я слышал, наверное, тысячу раз и больше».
Бортник – безусловно, актер театральный. И театр начинался для него с легендарного спектакля «Десять дней, которые потрясли мир», поставленного Юрием Любимовым в Театре на Таганке.
«В театре он – легенда, его обожают молодые актеры, – говорил Валерий Золотухин. – Прекрасно играл он Пимена в “Борисе Годунове”. Чуть позже – небольшую роль Павла в спектакле ”Деревянные кони” по повести Федора Абрамова. По сюжету он – муж Пелагеи. Эту роль исполняла Зинаида Славина. Помню такой эпизод: после болезни Бортник выходил из глубины сцены, долго шел, держа в руках какую-то коробочку берестяную, озаренный только естественной своей улыбкой. И представьте, сцена вдруг наполнялась таким светом, таким добром, такой нежностью. Это внутреннее состояние дорогого стоит, потому что это и есть настоящий подлинный Иван Бортник. И человек, и актер. Всегда много мусора наслаивается вокруг человека, а настоящее проявляется чрезвычайно редко».
Не случайно Владимир Высоцкий в одной из песен такие строки ему посвятил: «Ах, Ваня Бортник – тихий сапа. Как я горжусь, что я с тобой на “ты”». В квартире Ивана Сергеевича мы как раз снимали памятный уголок, посвященный Владимиру Высоцкому: фотографии, афиши, пластинки, стихи, обращенные к Бортнику: «Ах, милый Ваня, я гуляю по Парижу. И то, что вижу, и то, что слышу, пишу в блокнотик впечатлениям вдогонку. Когда состаримся, издам книжонку про то, что мы с тобою, Ваня, нужны в Париже, как в бане пассатижи».
Иван Сергеевич достал пластинку с песней Высоцкого «Кони привередливые». На ней стояла надпись: «Ваня! Вот и случилось. Слушай на здоровье».
«Это была просто дружба, – говорил Бортник. – А если начинаешь расшифровывать это понятие, становится скучно, залезаешь в какую-то словесную шелуху. Вот как-то мы сблизились, и все.
Я написал воспоминания и опубликовал его письма. Хорошие, замечательные письма. Вот одно из них:
“А знаешь ли ты, незабвенный мой друг, Ваня, где я? Возьми-ка, Ваня, карту, а лучше того, глобус. Взял? Теперь ищи, дорогой мой, Америку. Не там. Это, дурачок, Африка. Левее. Вот именно. Теперь найди враждебные США, а ниже – Мексика. А я в ней. Здесь почти тропики, почти – по-научному, называется “суб”. Значит, здесь – субтропики. Значит, жара, мухи, фрукты, рыба, жара. Скука, жара и так далее. Марина неожиданно должна здесь сниматься в фильме “Дьявольский Бермудский треугольник”. Но я купаюсь, сгораю, мажусь кремом и даже пытаюсь кое-что писать. Например, “чистый мед, как нектар из пыльцы, пью и думаю, стоя у рынка, злую
