Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
В науке уголовного права много вопросов, но главный — один. Это вопрос о преступлении и наказании. И не очень бы ошиблись мы, назвав строгий учебник уголовного права, как и Достоевский свой знаменитый роман, — «Преступление и наказание». Борьба с преступлениями путем наказаний — вот соль, суть, душа этой науки. В учении о наказании также немало вопросов, но и тут есть главное — это вопрос об основаниях и целях наказания, о задачах, которые оно решает.
С давних времен пишут об этом ученые. Один дореволюционный русский профессор подсчитал, что, начиная с Гуго Гроция (1583—1645 гг.), было создано 24 философских системы и около 100 теорий, пытавшихся обосновать применение наказания. Много копий поломали философы и юристы, споря о том, должно ли наказание ставить себе целью предупреждение преступлений. И даже те, кто отвечали на этот вопрос «да», не были единодушны. Так, итальянец Чезаре Беккариа, отвечая «да», говорил, что наказание призвано предупреждать совершение преступлений не со стороны т о г о, к т о н а к а з ы в а е т с я, а со стороны д р у г и х членов общества. «Будет наказан, чтобы не грешили!» Это была теория о б щ е г о предупреждения. Другой итальянец, Чезаре Ломброзо, также отвечавший «да», писал в своих многочисленных сочинениях, что наказание должно оказывать предупредительное воздействие лишь на т о г о, к т о н а к а з ы в а е т с я, чтобы преступник «не грешил» повторно. Ломброзо держался теории ч а с т н о г о, или с п е ц и а л ь н о г о, предупреждения. Как же у нас? У нас общее и частное предупреждение не противостоят друг другу, они тесно сочетаются, сопутствуют друг другу и друг друга дополняют.
— Вот небольшой кусочек из учебника, — продолжает Елизарьев. — Читаю: «Общепредупредительное воздействие имеет прежде всего угроза наказанием в законе». Понимаете? — угроза наказанием в законе. И дальше. «В то же время в социалистическом государстве каждый случай назначения и выполнения приговоров по уголовным делам одновременно оказывает специальное предупреждение в отношении самого наказанного и общее предупреждение в отношении неустойчивых элементов…» Все, хотите полюбопытствовать?
— Ну и что же волнует вас в этой формулировке? — спрашиваю я, принимая книгу от Елизарьева.
— Смутно — вот что! Общее предупреждение путем наказания — это узел, мало того, узлище вопросов и тем. К нему неравнодушны многие науки — и философия, и судоустройство, и уголовный процесс, и пенитенциарное дело. А вот в учебнике для высшей школы об этом говорится мало и глухо…
— Любопытно…
— Начнем с первой ступеньки — угроза наказанием в законе. Неустойчивые элементы избегают делать плохое потому, что за преступлением стоит наказание. А наказание — это строгий режим, это зло, это лишения… Понятная и правильная мысль! Но только ли страх перед наказанием, страх перед злом, перед лишениями останавливает, скажем, руку вора? В книжках сказано — не только. И тут же следуют уже цитированные слова: «Каждый случай назначения и выполнения приговоров». И вот сейчас хочется сказать, — долой скобки, товарищи! Покажите нам новое в этом старозаветном утверждении, новое, наше, советское… Как я отвечаю сам? Я лишь могу сослаться на свои наблюдения. Мне кажется, что морально неустойчивого, шаткого человека, наряду с угрозой наказания, удерживает от преступления и еще другая внушительная сила — сила общественного мнения. Это — всеобщий позор, который он может навлечь на свою голову, это молчаливая неприязнь судебного зала, это презрение товарищей, это неодобрение близких… Подсчитайте-ка, сколько больших сильных чувств поднимает против себя вор, правонарушитель…
Елизарьев замолкает.
Днем раньше я выступал с докладом о проблеме наказания и, по свежей еще памяти, пробую восстановить некоторые положения.
— В своих замечаниях, Николай Александрович, вы упускаете одно положение…
— Только одно? — улыбается он.
— Вы говорите о пассивной стороне вопроса… Высмотрите на вопрос со стороны предупреждаемого… Он не делает, он избегает, ему грозит… А вот посмотрите на этот же вопрос со стороны суда. И вы неизбежно спросите: а как наши суды организуют общественное мнение? Тут к месту припомнить задачу нашего общества — создавать вокруг преступников атмосферу общего морального бойкота. Мы, судьи, также призваны создавать эту широкую общественную атмосферу. И это — активная сторона вопроса.
…За месяц до государственных экзаменов в коллективе было решено «поворошить» академический багаж каждого заочника. Собрались на квартире у Елизарьева. Общая картина оказалась отрадной, в людях уже выработалась постоянная готовность к работе над собой, знания были фундаментальны, но кое у кого обнаружились и слабости. Попов плохо «философствовал», у Старцева не ладилось с усвоением истории государства и права. Выявилась слабинка и у Елизарьева: он хуже других знал гражданское право.
Когда стали расходиться, я спросил его:
— На что думаете нажать, Николай Александрович?
— По-моему — ясно, — ответил он и тут же попросил: — посоветуйте, к кому обратиться…
— Мне кажется, здесь нет выбора — к Михаилу Борисовичу.
Через два-три дня я встретил Михаила Борисовича. Это было у Дома Ленина, где шумел-гудел ярмарочно-пестрый книжный базар. Михаил Борисович, несколько грузный, в просторной белой рубашке, в белых брюках и в белой же плоской кепи, с юной подвижностью вышагивал от лотка к лотку.
— Ну, как? — спросил я его. — Был?
Он понимающе кивнул мне, будто сказал: «Знаю, знаю!» — и, потрясал мою руку, громко ответил:
— Был. Беседовали.
— И каков диагноз?
Он медлил с ответом. Именно здесь таилась его простая человеческая слабость. Увлечение гражданским правом было для Михаила Борисовича родом недуга. Всякая книжная новинка, хотя бы отдаленно соприкасавшаяся с этой отраслью правоведения, зажигала его, делала счастливым. Толстенный фолиант был нередко для него и солью мудрости, и легким вагонным чтением. Я не раз видел, как в столовой, за обедом, используя минутную заминку официантки, он с упоением читал книгу, улыбался, мрачнел, ставил на полях ему лишь попятные рогульки. Какие же страсти могла вызывать такая книга?.. Я уверен, что в ней шла речь о скучнейших институтах, она была нашпигована трудными словечками — моратории, коносамент и прочее, — но он искал к старым институтам новое отношение, с позиций нашей новой жизни, и это наделяло книгу пленительной свежестью, так понятной этому человеку. Читая курс гражданского права в Новосибирском филиале Всесоюзного юридического института, он был строг и взыскателен, требовал тонкостей в знаниях и был скуп в оценках.
— За вопросы я бы поставил ему высший балл, — отозвался наконец Михаил Борисович.
— А за ответы?
— Тройку. Пока тройку.
Государственные экзамены были закопчены. Я сидел у своего друга и разглядывал диплом.
На меловом листе, против многочисленных названий предметов, составлявших полный курс института, а ниже против предметов, вынесенных на государственные экзамены, стояло одно и то же слово, одинаково написанное фиолетовыми чернилами.
— Бедный язык у составителей этой бумаги. Они знают лишь одно слово, — заметил я. — Не так ли?
Он не ответил на мою шутку, лицо его продолжало оставаться серьезным.
