Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
— Восемнадцатого сентября?
— Уличает Чанова.
— Двадцать восьмого?
— Снимает это обвинение и говорит, что украл сам.
— На следующем допросе?
— Снова оговаривает Чанова. Затем оправдывает его, говорит, что зерно купил у неизвестного. Затем новое заявление: «Чанов украл, я купил».
— Что же вы считаете правдой?
— Показания от двадцать восьмого сентября.
— Украл сам?
— Да, украл сам.
Председатель улыбается.
— Допустим, Мишин украл сам. Один. Ему грозит первая статья Указа с максимальным наказанием в десять лет заключения. Но он выдумывает соучастника, и это вредит ему. Теперь их двое. Возникает понятие группы, суд должен применить статью вторую Указа, а это — заключение до двадцати пяти лет. Где же хотя бы крупица логики? Разве Мишин не знает, что двадцать пять лет больше десяти. Может быть, изобличения им Чанова — честные изобличения? Ведь правда всегда прямолинейна.
— А желтая накладная? — добавляю я. — Как мы объясним недостачу?
— Как объяснить недостачу — отвечает Елизарьев. — Пока никак. Это белое пятно. Объяснения Чанова почти не проверены. А они резонны. Приемы взвешивания хлеба в совхозе «Алтай» и в Усть-Ануе, на пункте «Заготзерно», были различны.
— А показания жены Мишина? Ведь она считает Чанова вором?
— Куда иголка, туда и нитка. Мишина пять раз меняла свои показания, усердно подлаживаясь под болтовню своего мужа…
Опять вопросы и опять ответы. В голосе Елизарьева — твердая уверенность. Он знал, о чем могут спросить, знал, что является главным, и это главное, определяющее он представлял в подробностях, зримо. Один из великих скульпторов сказал, что искусство ваятеля — это умение убрать все лишнее, чтобы из глыбы мрамора получилась, например, Венера Милосская. В поисках истины судья подобен ваятелю, он убирает лишнее. И пока идет это совещание, я чувствую, как исчезает лишнее, наносное, загадочное, как проясняется истина.
Мишин пытается отвести удар закона. Будучи сам вором, он назвал вором Чанова. Он хитрил, намереваясь вместо себя спровадить в тюрьму другого. Для себя он оставлял лишь роль неудачливого покупателя. Он хотел, чтобы удар закона пришелся по невиновному, а он бы ответил лишь за неосмотрительную покупку. И не случайно на последнем допросе Мишин вдруг «вспомнил», что «гражданин Чанов держался так скрытно, что не сказал, где взял продаваемую пшеницу…» Новая ложь!
Пока я размышляю таким образом, Елизарьев раскрывает дело и не спеша вслух читает характеристику Чанова. Заключительные фразы этого документа звучат торжественно:
«…он совершил благородный поступок. В пургу, когда горные дороги были занесены снегом… только один Чанов решился доставить на перевал горючее и продукты…»
В синей папке это всего лишь страничка, помеченная цифрой 26. Но как она значительна!
— К сожалению, и эта характеристика — белое пятно. Не так ли? — замечает председатель, обращаясь к Елизарьеву.
— Да. Следствие не проверило этой характеристики. Видимо, считалось, что она не имеет прямого отношения к преступлению…
Хмурясь, председатель усаживается в кресло.
— К преступлению — да, но к преступнику, к возможному преступнику? Тут одно из двух: или Чанов крал пшеницу, и прав Мишин, или Чанов спасал пшеницу, спасал людей, и прав Синенко, который дал ему такую характеристику… Значит, вы предлагаете…
— Доследовать, и, если подтвердятся сомнения, дело в отношении Чанова прекратить.
— А вы? — председатель поворачивается ко мне.
Я напоминаю, что в материалах дела есть данные об алиби. В тот самый час, когда вор торговал пшеницей, Чанов был в другой деревне. Он утверждает, что вместе со своим приятелем Анохиным ходил в это время в сельский клуб на кинокартину «Весна».
— Проверим и алиби, — заключает председатель. — Значит, решили?
Елизарьев принимается писать определение.
— Не знаю, как вам, — говорит председатель, — но мне понравилось особое мнение Медведева. И он, и мы бьем в одну точку. Мотивировать я советую примерно так же, как он. Согласны?
— Под нашим определением как бы будет стоять четвертая подпись.
— Первая, товарищ председатель, — замечает Елизарьев. — Ведь он первым высказал то, что мы сейчас решили.
На судебном процессе, состоявшемся вскоре по этому делу, выяснилась невиновность шофера. Судьи оправдали Чанова и наказали Мишина.
Диплом
— А может, сыграем? — спрашивает Елизарьев, громыхнув пестрым шахматным ящичком, и, уверенный в моем согласии, вытряхивает фигурки на скатерть.
Пока он ремонтирует черного деревянного конька, «обезноженного», с отбитыми ушами, стараясь приладить его к основанию, а потом не спеша расставляет фигуры, я продолжаю перебирать книги на этажерке.
У Елизарьева правило — он покупает лишь то, что хочет прочесть, а ставит книгу сюда лишь после того, как она прочитана. Он не коллекционирует книг, он их читает. Переставляя книги, я то и дело обращаюсь к Елизарьеву с вопросами.
Со времени моего последнего «набега» на это книгохранилище в нем произошли любопытные перемены. Я замечаю сине-серый корешок — «И. Репин. Далекое — близкое», несколько томов Короленко, нарядное издание очерков Сафонова «Земля в цвету» и бросающееся в глаза решительное пополнение правовых книг — они стоят и лежат на всех полках. Зато «рыболовецкая» литература, так почитаемая моим другом, переживает теперь явную опалу. И мне, пожалуй, понятны эти перемены — Елизарьев заканчивает четвертый курс юридического института.
— То, что вы держите, — говорит Николай Александрович, заметив у меня в руках книжку в коленкоровом переплете, — это пища моего нового абонента.
— Кого же это?
— Да племянника, Сашки. Первые страницы Робинзона я прочитал ему сам, а потом… Чему вы смеетесь?
Я действительно улыбаюсь — в моих руках не волшебный Робинзон, а курс политической экономики.
— Ах, вот что! — хохочет Елизарьев. — Да вы садитесь…
По клетчатому полю скользит королевская пешка. Я сажусь и тотчас же отвечаю.
— Так вот о Сашке, — продолжает Елизарьев. — Сижу как-то, работаю. Часы не отстукали еще и семи ударов, а Сашок уже в дверях: «А я к вам, дядя Коля!»… И по-хозяйски — за стол. «Буду писать тут». Вот теперь и хлопочем за одним столом — каждый занят своим.
Не отрываясь от шахматной доски, он ищет пепельницу обгоревшем спичкой.
— Я настолько привык, дружище, к регулярным занятиям, — продолжает он, — что теперь, когда до финиша остается не больше года, меня нередко останавливает одна мысль — что же потом, после… Да, кстати, хотите, я расскажу вам о своих терзаниях?
Я киваю, а когда выясняется, что одному из шахматных королей не очень-то свободно на доске, мы прекращаем игру, и Елизарьев снимает с этажерки учебник уголовного права.
— Есть одна старая уголовно-правовая идея — идея общего предупреждения, — начинает Елизарьев, медленно перелистывая страницы. — Вы знаете ее смысл. Вот и скажите, какое же новое — я это выделяю — новое содержание вкладываем мы в идею общего предупреждения…
На этом месте я прерву свой рассказ, чтобы помочь читателю уловить
