Кто погубил Есенина. Русская история - Евгений Тростин
А это стремление у Есенина неистребимо. Сначала оно проявляется только в стихах. Впоследствии факт литературный становится фактом реальным. Иначе и быть, пожалуй, не могло: в стихах проявляются скрытые пружины психики поэта; рано или поздно эта тенденция должна была прорваться в действительность.
«Число людей, у которых действует с известной силой тенденция к самоуничтожению, гораздо больше того числа, у которых она одерживает верх… и там, где дело доходит до самоубийства, там… склонность к этому имеется задолго раньше, но сказывается с меньшей силой или в виде бессознательной и подавленной тенденции» — вот что пишет по интересующему нас вопросу проф. 3. Фрейд в книге «Психопатология обыденной жизни».
Есенин, к несчастью, оказался из тех людей, у которых тенденция к самоубийству в конце концов одержала верх. Но предварительно она укреплялась и росла в сфере бессознательного, прорываясь в темах и образах стихотворений Есенина.
Таким образом, ничего случайного нет в том, что поэт оказался пророком, предсказывая себе самоубийство.
Стихотворные (и литературные вообще] образы всегда являются как бы исполнением скрытых, вытесненных желаний автора. В большинстве случаев другого, реального исполнения эти желания уже не требуют: поэт от вытесненного стремления «отделывается стихами», по выражению Пушкина. Однако в тех случаях, когда стремление это очень сильно, «отделаться стихами» нельзя: стихи не уничтожают, но усиливают его. Образ, созданный в порядке литературного творчества, начинает как бы жить самостоятельной жизнью и стремится воплотиться, стать подлинной действительностью. При большой направленности сознания (или бессознательного) в данную сторону поэт нередко осуществляет в жизни то, о чем ему прежде довелось написать в стихах; стихотворный образ вылетает из книги и облекает плотью и кровью. Когда сопоставляешь «висельные, конченные безнадежные стихи» Есенина с фактом его смерти, невольно напрашивается вопрос: не является ли в конце концов самоубийство Есенина — воплощением образа, им самим созданного? По всей вероятности, на этот вопрос правильнее всего дать положительный ответ. Но с полной и окончательной уверенностью может разгадать эту тайну психоаналитик или психиатр, а не литературный критик. Мы поставили этот вопрос и надеемся, что в настоящей статье будущий исследователь найдет некоторый материал для ответа. В наши же задачи входит проследить развитие в плоскости литературной тех образов, которые впоследствии так или иначе были повторены действительностью. Отчасти это уже сделано в начале статьи. Обратимся теперь к самому показательному в этом смысле произведению Есенина. Мы говорим о поэме «Черный человек», помещенной в первой книге журнала «Новый мир» за 1926 год.
«Черный человек» — поэма о бреде, галлюцинациях — словом, о душевной болезни и, если хотите, — поэма о белой горячке.
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
Так, уже с первых строк начинается бред. В самом деле, разве не бредовый образ — «мозги, осыпающиеся от алкоголя, как сентябрьская роща»? Образ в достаточной мере сложен и в то же время он как-то ужасающе прост: с одной стороны — сравнение по очень отдаленному, в конце концов, даже примышляемому, сходству; с другой стороны — почти видимость, почти ощутимость дряблого, как лист осенний, сыплющегося в бездну мозга.
Может быть, именно благодаря всему этому с первых же строк поэмы читатель уверен: это не просто литература, это — что-то неимоверно близкое к жизни самого поэта, это, может быть, — дневник.
Вся буйная и безумная жизнь Есенина ярко рисуется в строках поэмы:
В книге (речь идет о книге жизни поэта) много прекраснейших
Мыслей и планов.
Но эти «мысли и планы» не осуществляются, высокая и прекрасная жизнь остается только в области мечтаний, а на самом деле
Был человек тот — авантюрист,
и тут же — попытки какого-то печального самооправдания:
Но самой высокой
И лучшей марки.
«Авантюрист» — так характеризует поэт самого себя. В этой характеристике звучит большая горечь: ему так хотелось бы вместо циничной холодности авантюриста найти в себе силы на искреннее, непосредственное чувство. Он пытается искать «спасения» в любви. Некоторое время ему кажется, что спасенье найдено; в «Москве кабацкой» еще проблескивало:
Ты явилась, как спасенье
Беспокойного повесы.
Но это — обольщение, и долго оно существовать не может. Ко времени написания «Черного человека» у поэта создается хронически-отрицательное отношение к любви. Оно чрезвычайно ярко выразилось в следующих, например, строчках:
…И какую-то женщину
Сорока с лишним лет
Называл скверной девочкой
И своею милой.
— Счастье, — говорил он, —
Есть ловкость ума и рук.
И больше — ничего. Любовь, в которой он пытался найти спасенье, оказалась только «чувственной вьюгой», «чувственной дрожью» (Сравни «Москва кабацкая») и поэтому не спасительной, но гибельной.
Женщины оказались «легкодумными, лживыми и пустыми». («Черный человек»]. Вообще из последних стихов Есенина видно, что он не хочет любви и боится ее. Кажется, кроме призрака черного человека, его преследовал призрак некой черной женщины, которая была ему не менее страшна.
И все на земле ему было страшно и противно под конец жизни.
Прежде он воспевал восхищенно «Русь», «Страну родную», а иногда (хоть и неудачно] «Страну Советскую». Теперь и родина ему опротивела:
Этот человек
Проживал в стране
Самых отвратительных
Громил и шарлатанов.
Так Есенин разочаровался решительно во всем — и сам наметил своей конечной целью — самоуничтожение.
Друг мой, друг мой, прозревшие вежды
Закрывает одна лишь смерть.
(«Москва кабацкая»)
Которая и показана в «Черном человеке»:
И, гнусавя надо мной,
Как над усопшим монах,
Читает мне жизнь
Какого-то прохвоста и забулдыги.
Нагоняя на душу тоску и страх.
Черный человек,
Черный, чорный…
(Черный монах, читающий над усопшим, — типичная
