Кто погубил Есенина. Русская история - Евгений Тростин

и одними из лучших у Есенина. Вообще, в последний период его творчества ему лучше удавались строки о мрачном разрушении (вроде вышеприведенных) нежели строки о светлом строительстве («Стансы» и проч.). Это вполне понятно: поэт всегда лучше всего пишет о том, что созвучно его внутренней жизни. А внутренняя жизнь Есенина в последние годы было только дорогой к смерти. И недаром вся книга заканчивается принятием этой смерти:

…Цветы мне говорят — прощай,

Головками склоняясь ниже,

Что я навеки не увижу

Ее лицо и отчий край.

Любимая, ну, что ж! ну, что ж!

Я видел их и видел землю,

И эту гробовую дрожь

Как ласку новую приемлю.

Когда гибель неизбежна, остается ее принять. Так решил Есенин. Так, соответственно своему решению, он сам расположил стихи в книге, которой ему уже не суждено было увидеть напечатанной.

АЛЕКСЕИ КРУЧЕНЫХ. ЧЕРНАЯ ТАЙНА ЕСЕНИНА

Сергей Есенин

Замечено, что к каждому более или менее значительному писателю прицепляется обычно какое-нибудь ходячее меткое определение сущности его творчества, каковое определение в литературном «паспорте» писателя является как бы его званием. К Чехову быстро прилепилось: «певец сумерек». А вот относительно Есенина до сих пор решить не могут, что он собственно такое: «певец деревни», «поэт Москвы Кабацкой», то ли — «певец Руси уходящей», и сколько еще этикеток приклеивают к Есенину. И все это в некоторой мере верно, но — верно не до конца. Кажется, только одно определение полно и непререкаемо останется за ним: Есенин — поэт безнадежности и самоубийства.

С самых юных лет, с самых ранних стихов и до трагической смерти поэта — во всех его произведениях черной нитью проходит мотив безвыходного отчаяния.

Недостаток места не позволяет нам выписать все соответствующие строки и строфы (Мы проследим только «Избранные стихи», «Березовый ситец» и «Москву кабацкую»:

…теперь вся в крови душа…

Я одну мечту, скрывая, нежу,

Что я сердцем чист.

Но и я кого-нибудь зарежу

Под осенний свист.

«Чистоты сердечной» не удержал. В убийство или самоубийство, так или иначе — черная гибель.

Далее идут чрезвычайно примечательные строки:

Ведь не осталось ничего

Как только желтый тлен и сырость…

…И меня по ветряному свею,

По тому ль песку,

Поведут с веревкою на шее

Полюбить тоску.

Полюбить тоску. Есенин, как поэт, именно полюбил тоску и безнадежность. Раз появившись в его стихах, эта тема развилась, окрепла, овладела всем творчеством поэта и, наконец, им самим. И отказаться от нее он уже не может. Она чем-то прельстительна для него; он ее, сам не всегда это сознавая, — любит.

Мир Есенину кажется неприветливым и чужим. Смерть — блаженный исход «к неведомым пределам» —

…Устал я жить в родном краю…

Языком залижет непогода

Прожитой мой путь…

…И я уйду к неведомым пределам,

Душой бунтующей навеки присмирев…

С каждым годом, с каждым стихотворением, все темнее и неприятнее жизнь, все страшнее неизвестный преследователь:

И друг любимый на меня

Наточит нож за голенище.

Черный враг — кажется Есенину — подстерегает поэта на каждом перекрестке его пути. И поэтому — что жизнь? Она не нужна и призрачна, хотя бы потому, что она более призрачна, чем тоска и отчаяние; вся жизнь — как дым.

Все пройдет, как с белых яблонь дым…

Все мы, веемы в этом мире тленны…

…глупое счастье.

Радость жизни для Есенина — «дым». Поэтому смерть, гибель кажутся ему единственной реальностью.

И я, я сам

Не молодой, не старый,

Для времени навозом обречен.

Это — приговор самому себе. Этот приговор был бы несправедлив, если бы Есенин крепко и по-настоящему пожелал другого. Но этого сделать он не смог.

Он не сумел разглядеть той жизни, которая могла бы повести его по другому пути. А та жизнь, которую он видел, жизнь Москвы Кабацкой, жизнь в беспросветном разгуле — всякому, не только Есенину, показалась бы «дымом» и «тленом» — «ржавой мретью», как пишет Есенин в одном «кабацком» стихотворении:

Нет, уж лучше мне не смотреть,

Чтобы вдруг не увидеть хужева.

Я на всю эту ржавую мреть

Буду щурить глаза и суживать.

И вот, щуря и суживая глаза, Есенин увидел только «продрогший фонарь», на котором в «стужу и дрожь» можно повеситься.

На московских изогнутых улицах

Умереть, знать, судил мне бог…

Необходимо отметить, что самый образ черной могилы, темноты, появился в стихах Есенина задолго до написания поэмы «Черный человек».

Перед нами, например, сборник стихов Есенина «Березовый ситец». Достаточно просмотреть внимательно весь сборник, чтобы почти на каждой странице наткнуться на образы, из которых впоследствии должен вырасти Черный человек.

Бродит черная жуть по холмам,

Злобу вора струит наш сад…

Черная жуть — это тот первородный хаос, который в последующих стихах постепенно примет форму и вид Черного человека, обличителя и преследователя. Недаром же, после «Черной жути» сейчас же идет двустишие, выражающее самоосуждение, самобичевание.

Только сам я разбойник и хам

И по крови степной конокрад.

Тема смерти, как и тема самобичевания, живет в стихах Есенина давно. Черный человек, читающий «мерзкую книгу» над поэтом,

Как над усопшим монах,

еще не появился. Но в «Береговом ситце» читаем:

Каждый сноп лежит, как желтый труп.

На телегах, как на катафалке,

Их везут в могильный склеп — овин.

Словно дьякон, на кобылу гаркнув,

Чтит возница погребальный чин.

(Песнь о хлебе)

И все кругом рисуется поэту в мрачных кладбищенских образах:

Словно хочет кого придушить

Руками крестов погост…

Вся природа хмурится и почернела:

Вечер черные брови насопил.

Чьи-то кони стоят у двора.

Не вчера ли я молодость пропил.

Разлюбил ли тебя не вчера?

(«Москва кабацкая», Ленинград, 1924 г.)

(Кстати, в беседе со мной Есенин