Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман
Новое изобилие позволило удовлетворить разнообразные читательские вкусы и запросы разных рынков, некоторые из которых были сегментированы по полу, возрасту и классу. Книги, хотя и являлись наиболее престижной категорией, составляли лишь часть общего объема печатной продукции. Газеты, как наименее дорогой и самый популярный жанр, особенно любимый рабочим классом, имели преимущественно, но ни в коем случае не исключительно мужскую аудиторию[167]. Также процветал рынок периодических изданий: в 1870 году в Соединенных Штатах было опубликовано 1200 журналов, что на 500 больше, чем всего пятью годами ранее. Позолоченный век был золотым временем для журналов широкого распространения, самыми яркими представителями которых были Harper’s Monthly[168] и The Century. Их пиковые тиражи предположительно достигали 150 000 и 222 000 экземпляров соответственно[169]. Этот жанр, богатый вкраплениями художественной литературы, включая многосерийные публикации с иллюстрациями, и, как правило, без особых политических комментариев, привлекал аудиторию высшего слоя среднего класса, которая обычно считалась преимущественно женской. В 1860-х годах набрал обороты светский рынок юношеской литературы (как журналов, так и художественных книг). Так, Youth’s Companion[170], который уходил корнями в довоенную евангельскую культуру, был самым популярным журналом Позолоченного века с тиражом около 400 000 экземпляров[171].
Изменение статуса художественной литературы было важным признаком растущего одобрения светской культуры. Этот жанр изначально вызывал подозрения, не в последнюю очередь из-за его привлекательности для женщин и молодежи обоих полов – групп, которым, как считалось, моральный надзор был особенно необходим. Законодатели культуры опасались способности художественной литературы будоражить воображение и, как следствие, ее возможности подрывать установленный порядок. Эти опасения сохранялись и в Позолоченный век в дебатах о том, какие романы должны быть в библиотеках, и в атаках на «дешевые книги», наводнившие рынок, с их описаниями городских пороков и соблазнов, от которых семьи стремились защитить своих сыновей и дочерей. Но к тому времени «серьезная» художественная литература достигла статуса высокой культуры. Вопрос теперь был в том, какую художественную литературу читать и сколько.
Символом перемен стал справочник Ноя Портера «Книги и чтение, или Какие книги мне следует читать и как?» (Books and Reading; or, What Books Shall I Read and How Shall I Read Them?) – одна из многих книг с советами, которые выходили в эпоху Позолоченного века. Для Портера, профессора моральной философии Йельского университета и священника конгрегациональной церкви, «этическая истина – это всего лишь еще одно название для воображения». Предупреждая, что диета, состоящая лишь из романов, может превратить читателя в «интеллектуального сластолюбца», он настаивал на том, что действительно хороший роман или стихотворение, подобно любви, является источником «сверхчеловеческого возвышения» и что художественная литература может помочь в саморазвитии, одновременно вызывая «чистое и изысканное наслаждение», усиливая интеллект и придавая «изящество и совершенство характеру и жизни»[172].
Художественная литература составляла лишь часть того, что нужно было прочесть образованному человеку, но ее включение в книги советов о том, что и как читать, и даже в списки «100 лучших книг всех времен» было благом для молодых читательниц[173]. По мере того как век продвигался вперед и женщины занимали свое место в качестве студенток и писательниц, устаревший образ женщин как легкомысленных читательниц забывался, хотя и не исчез полностью[174]. Самые серьезные читательницы составляли свои собственные списки книг, вычеркивая их по мере прочтения. Каталоги такого рода, будь то опубликованные или личные, были инвентаризацией как стремлений, так и достижений. Для тех, кто судил других по книгам, которые они читали, они также предоставляли формулу для отделения «лучших людей» от тех, кто таковыми не являлся.
В отличие от других форм буржуазного выставления себя напоказ, культурное положение не зависело от таких низменных показателей, как размер банковского счета. Не всех тех, кто был обеспечен в экономическом плане, можно было считать культурными людьми, и при этом человек, который обладал культурой, почерпнутой из книг, не обязательно был обеспечен мирскими благами. В изменчивом мире чтение – правильное чтение – отличало не только средний класс от низшего, но и по-настоящему культурных людей от нуворишей. Деньги можно было потерять, но культура, предположительно, была достоянием на всю жизнь.
Описанная здесь литературная культура была распространена в белых семьях среднего и высшего класса, среди сельских жителей и обитателей небольших городов, а также горожан. Не была она чужда и афроамериканцам и менее обеспеченным белым. Поскольку для получения удовольствия от книг необязательно было владеть ими, чтение в меньшей степени, чем другие формы потребления, зависело от растущего уровня жизни. Немногие семьи из широко понимаемого среднего класса, в отличие от самых богатых слоев населения, владели большим количеством книг, тем более таким, чтобы удовлетворить потребности по-настоящему страстных читателей[175]. Менее обеспеченные люди брали книги везде, где могли: у соседей, в библиотеках по подписке и в новых публичных библиотеках, которые становились важной чертой городской жизни. Представители групп с традиционно ограниченным доступом к книгам и образованию таким образом могли надеяться компенсировать нехватку и извлечь выгоду из моды на самообразование, которая сохранялась на протяжении всего столетия. Молодые афроамериканки находили материалы для чтения в библиотеках воскресных школ, как позже это делали еврейские иммигрантки в городских культурных поселениях. Таким образом, книги, будучи маркерами классовой принадлежности, обозначали скорее проницаемые, нежели жесткие границы, а иногда и предоставляли средства для их пересечения.
Приобщение к чтению начиналось рано для обоих полов. Поскольку посещение школы было менее обязательным, а домашнее обучение встречалось чаще, чем в XX веке, дети часто учились читать дома – по кубикам с буквами, по книгам вроде «Чтение без слез» (Reading Without Tears) или по какому-нибудь своеобразному методу, например выбирая буквы булавкой. Продолжая традицию, которая берет начало в Новой Англии XVII века, когда женщины учили детей читать (но не писать), учителями обычно были женщины: мать, тетя, старшая сестра или подруга семьи. Журналист Уильям Аллен Уайт был среди тех, кто знал основы чтения еще до школы; в его случае это были слова из трех букв в «книжке с картинками на цветном полотне»[176]. Некоторые дети демонстрировали необычайную одаренность. М. Кэри Томас вспоминала, что бегло читала уже в три года, другие – к четырем или пяти годам. Мета Лилиенталь, дочь немецких иммигрантов, рассказывала: «Мне еще не было шести лет, когда я начала читать без чьего-либо указания и выучила наизусть стихи Генриха Гейне из роскошно переплетенного иллюстрированного тома, который лежал на столе в гостиной, – любовные стихи, которые маленькой девочке конца Викторианской эпохи вообще не следовало знать»[177]. Так ли
