Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман
Остин подчеркивала соревновательный аспект приобретения культурного багажа, отмечая, что это была «единственная сфера, в которой, не нарушая принципов демократии, можно было наслаждаться приятным осознанием своего превосходства над окружающими». Культура была областью, которая требовала овладения определенными навыками и предоставляла женщинам неожиданно широкое поле для деятельности. У мужчин было много сфер, где они могли доказать свое превосходство, – спорт, бизнес, политика и т. д. Но для женщин определенного класса прямая конкуренция с мужчинами была строго запрещена. Культура, которую часто рассматривали как духовную деятельность вне рыночных отношений, стала подходящей сферой для женского стремления к успеху, где женщина могла проявить себя, не бросая вызов гендерным нормам[153]. Даже изображая женщин как главных носительниц культуры в Карлинвилле, Остин не питала иллюзий относительно того, что их достижения в этой области были наравне с успехами в мужских начинаниях: «Статус культурной женщины походил на рассуждения о прекрасном поле: практического толку никакого, но без этого нельзя»[154].
Несмотря на соревновательный аспект, людей, которые посвящали себя культуре, не стоило приравнивать к тем, кто гнался за золотым тельцом. Действительно, почтение к книгам для некоторых было способом дистанцироваться от грубого материализма и демонстративного потребления, которые и дали название Позолоченному веку. В менее осязаемых аспектах чтения культурные и религиозные устремления были тесно связаны. Чтение издавна ассоциировалось с духовными и нравственными усилиями. Библия занимала столь важное место в жизни протестантских диссидентов, заселивших Новую Англию, что еще в 1642 году колония Массачусетского залива приняла закон, который поощрял поголовное обучение чтению. От букварей до Ветхого и Нового Заветов обучение чтению и религия переплетались между собой. К 1830–1840-м годам уравнение грамотности с нравственностью стало основным оправданием для создания государственных школ. Педагог Хорас Манн считал, что школы создадут «более дальновидный интеллект и более чистую мораль, чем когда-либо ранее в человеческих сообществах»[155]. Для унитарианского священника Уильяма Эллери Ченнинга того же периода чтение было важным средством «самосовершенствования». Он определял его как «заботу, которую каждый человек должен проявлять к себе, к раскрытию и совершенствованию своей природы»; он считал, что оно доступно каждому, кто ищет его «бескорыстно», то есть без ожидания материальных вознаграждений. Поскольку целью чтения в этой схеме вещей было развитие характера, а не накопление информации, Ченнинг настаивал на том, что хорошие книги нужно «не бегло просматривать ради развлечения, а читать с пристальным вниманием и благоговейной любовью к истине»[156].
К концу века очевидно религиозные основы культуры еще больше ослабли, и это изменение отразилось и в определении понятия «культура»: раньше под культурой понимали процесс интеллектуального, духовного и эстетического развития индивида или группы, теперь же культура стала обозначать исключительно «произведения и практики интеллектуальной и особенно художественной деятельности», то есть конкретные произведения литературы, музыки и театра[157]. Иными словами, культура теперь означала «Гамлета» или симфонию Бетховена, а не процесс самосовершенствования, предписанный Ченнингом. С наступлением эпохи дарвинизма и критики Библии, а также с ослаблением влияния кальвинистского учения о предопределении многие американцы стали искать в этом более узком виде культуры ценности, уверенность и возможности для выхода за пределы своего существования, которые они когда-то находили в религии. Остин озвучила ту же мысль, заметив, что «лучшие люди» теперь казались «обеспокоенными состоянием своей культуры», тогда как раньше они в основном заботились о своих душах[158].
Никто не сделал больше для возвышения духовного измерения культуры, чем британский поэт и критик Мэтью Арнольд. Разглядев в культуре ядро вечных ценностей и вневременных истин, он определил ее как «стремление к нашему полному совершенству посредством познания <…> лучшего, что было когда-либо придумано и сказано в мире»[159]. Для среднего класса, отходящего от евангельской религии, полной строгих ограничений, эта формулировка имела широкую привлекательность как нечто одновременно невыразимое, но познаваемое. Моральная ценность, придаваемая книгам в целом и светским произведениям, а не традиционным протестантским текстам, была одним из многих признаков того, что почтение к культуре заменяет устаревшее религиозное чувство. Превращение ежемесячного издания Scribner’s Monthly[160], периодического издания с евангельским христианским уклоном, основанного в 1870 году, в The Century[161], оракула светской американской культуры, несколько лет спустя, хорошо показывает эту траекторию[162].
Эта «сакрализация культуры» имела широкие последствия для американцев, которые приняли более свободные стандарты буржуазной жизни во второй половине столетия[163]. Развлечения, которые ранее вызывали подозрения, такие как театр и даже картины и статуи с изображением женской обнаженной натуры, стали приемлемыми в рамках искусства для тех, кто избегал их в евангельские времена. Примером может служить Гарриет Бичер-Стоу, которой отец запрещал всю художественную литературу, кроме романов сэра Вальтера Скотта. Однако, описывая свой первый европейский тур в дневнике путешественника, она свободно размышляла об искусстве и даже признавалась в любви к Рубенсу. Она также написала текст под названием «Женщины в священной истории» (Woman in Sacred History, 1873), который был скорее книгой по искусству, нежели религиозным трудом, и в котором присутствовали изображения полуобнаженных героинь. Превращение ее младшего брата, Генри Уорда Бичера, из молодого проповедника адского огня в апостола культуры также было символом меняющихся времен. В своем евангельском трактате 1844 года «Семь лекций для молодых людей» (Seven Lectures to Young Men) Бичер осуждал художественную литературу, а также театр, азартные игры и прочие искушения современной жизни. После поездки в Европу, где он был поражен красотами культуры, и переезда в обеспеченный приход Бруклина он пересмотрел свое полное отрицание современности. И даже написал и опубликовал в 1868 году роман, который один из биографов считает «свидетельством о смерти» новоанглийского кальвинизма для американского среднего класса[164].
Фундаментальные сдвиги в характере и практике грамотности фактически уже шли полным ходом, в частности, появился обильный материал для чтения, по большей части светский. Если раньше на литературном ландшафте доминировали несколько «постоянных бестселлеров», включая Библию, сборники псалмов и проповедей, то после 1850 года циркулировало огромное количество печатных материалов[165]. Помимо художественной литературы, рассказов о путешествиях, исторических и биографических книг, поток печатной продукции включал в себя литературу по саморазвитию на самые разные темы: от воспитания детей, здоровья и этикета до строительства дома. Самыми продаваемыми были школьные учебники, за ними следовала художественная литература. Популярные британские романы были доступны в изданиях, которые варьировались от дорогих собраний почитаемых авторов до «дешевых книжек», которые публиковались в 1870-х и 1880-х годах и стоили 10 или 20 центов.
