Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман
Изменения в области публичной демонстрации грамотности женщинами были настолько велики, что в послевоенные годы чтение во многих отношениях считалось женским занятием, как и культурное времяпровождение в целом. На фоне стремления мужчин к предпринимательству и покорению континента гендерные стереотипы, приписывающие женщинам врожденную склонность к заботе о других, также отводили им сферу культуры, по крайней мере те ее аспекты, которые исходили от домашнего очага или осуществлялись недалеко от дома[144]. Как основные носители грамотности в семьях среднего класса, женщины уже давно отвечали за обучение детей и младших братьев и сестер чтению. В течение последней трети века они также помогали задавать культурный тон. Женщины, которые стремились к саморазвитию посредством учебных клубов и образовательных программ на дому, таких как «Литературно-научный кружок Шатокуа» (The Chautauqua Literary and Scientific Circle, CLSC), приносили домой новые знания, а также книги и журналы, связанные с ними. Эти занятия стимулировали спрос на книги, которых в то время не хватало в сельской местности, маленьких и даже крупных городах. Начиная с малого, нередко в частном порядке, женщины основывали множество библиотек по всей стране. Таким образом, личные цели превратились в общественные проекты, а хранительницы домашнего очага стали покровительницами культуры.
Никогда прежде литературная культура не вызывала такого восхищения, как в конце XIX века. Книги не только считались благородным занятием, но и стали символом материальных и нематериальных устремлений широко понимаемого среднего класса. Независимо от того, ценились ли они как драгоценные предметы, хранилища мудрости, показатель культурного статуса или источники личного смысла, книги – их чтение, обсуждение, иногда владение ими – стали признаком принадлежности к среднему классу, а для некоторых, возможно, ключевым признаком[145].
Для тех, кто рос в рамках американского среднего класса времен Позолоченного века, определенное владение словом было необходимо: без этого навыка был невозможен успех во все более профессиональном и бюрократизированном обществе. На базовом уровне навыки грамотности влияли на доступ к рабочим местам, а также на другие, более сложно измеримые показатели статуса. В то время когда нефизический труд стал основным признаком, отделяющим средний класс от рабочего, умение читать и писать было необходимо для трудоустройства в расширяющемся секторе «белых воротничков». Для получения профессиональной должности требовалось определенное словесное мастерство, пусть и не обязательно изощренное. Несмотря на значительные различия в заработной плате внутри среднего класса, те, кто работал головой, а не руками, как правило, получали больший доход. Им не приходилось полагаться на заработок жен или детей, как это делали почти все рабочие физического труда, за исключением наиболее квалифицированных[146].
Помимо обеспечения доступа к более престижным должностям, владение словом было культурной ценностью, а в некоторых семьях – даже священным ритуалом, который выходил за рамки правильной грамматики и красивого почерка, хотя эти навыки тоже были важны. Умение ловко обращаться со словами и знакомство с культурным наследием (в основном британским), которое американцы из обеспеченных слоев считали своим неотъемлемым правом, наделяло наиболее образованных людей своего рода титулами в рамках феномена, который Пьер Бурдьё[147] назвал «культурной аристократией»[148]. В мире, где все больше усиливалась классовая иерархия, культурная компетентность стала символом отличия, знаком, с помощью которого представители растущего среднего класса могли выделиться не только среди менее обеспеченных слоев населения, но и среди тех, кто был менее образован. Способность постоянно заниматься литературной деятельностью зависела от возросшего количества свободного времени, что также проявилось в моде на отпуска и потребление искусства. Интеллектуальный разговор об авторах и художниках, чтение стихов наизусть или демонстрация знакомства с греческими и латинскими аллюзиями (знание оригинала не требовалось) говорили о степени утонченности, недоступной большинству американцев. Литературное мастерство наряду с правильным произношением и правописанием располагало человека по правильную сторону культурного разграничения. Не каждый мог точно объяснить, что означала культурность. Важно было ее наличие, поскольку ничто так не отличало цивилизованного человека от «дикаря», как присутствие (или отсутствие) грамотности[149].
Книги и чтение ассоциировались с постепенным обустройством дома представителей среднего класса – пространства, в котором женщины обретали все больше власти в последней трети столетия. Для поддержания образа жизни, который гарантировал достаточно свободного времени для занятия литературной деятельностью, был необходим определенный уровень дохода. Возникновение идеала семьи среднего класса, где мужчина был кормильцем, женщина – домохозяйкой, а дети были освобождены от долгих часов физического труда, позволило большему количеству людей тратить время и силы на литературные и эстетические занятия, которые раньше были уделом лишь богатых. Наряду с фисгармонией, пианино и цветными литографиями – и больше, чем все они вместе взятые, – книги стали символами досуга и культуры. Нигде они не были так заметны, как в гостиной, которая во многом была центром интеллектуальной и духовной жизни викторианского среднего класса. Вездесущий стол в гостиной, на котором лежали «Библия, свежие журналы, альбом с визитными карточками, книги о путешествиях, сборники стихов или стереоскоп со слайдами», олицетворял материальную сторону этой жизни. Гипсовые слепки известных авторов (Шекспира, Мильтона) и изображения сцен, увековеченных в литературе (ухаживание Майлза Стэндиша[150]), которые украшали гостиные, а также непреходящая популярность карточной игры «Авторы» свидетельствуют о культурном резонансе литературы в то время[151].
«Все хотели приобщиться к культуре так же, как несколькими годами ранее все хотели заполучить швейные машинки», – вспоминала писательница Мэри Остин о своей юности в Карлинвилле, штат Иллинойс, в конце 1870-х годов. Культура «к тому времени <…> означала, прежде всего, усердное чтение книг». Эти слова были написаны более полувека спустя, когда высмеивание буржуазии стало почти необходимым признаком интеллектуальной серьезности, и Остин критически смотрела на «фетишистское отношение к книгам» ее соседей и их демонстративное выставление напоказ культуры, побуждавшее их обсуждать и даже цитировать книги, которых они не читали. Для тех, кто стремился не отставать, существовал общий консенсус, согласно которому «чтобы поддерживать свои претензии на культурность, нужно было читать». Остин знала, о чем говорила: она сама была таким же страстным потребителем культуры, как и ее соседи. Несмотря на насмешливый тон и высокомерное презрение к выскочкам, гордость от того, что она происходила из семьи, в которой «читали больше и более качественные книги, чем обычно», пронизывает ее автобиографию «Земной горизонт» (Earth Horizon), где с любовью
