Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
Ходит в музеи, в театр, представляется Наполеону — в то время еще первому консулу. «Мы были в Сен-Клу представлены Первому Консулу. Физиономия его приятна, глаза полны огня и ума; он говорит складно и вежливо. Аудиенция продолжалась около получаса… Нас представляли также и Госпоже Бонапарте, которая принимает всех с величайшею любезностью».
Гуляет по Версалю: «Не буду Вам говорить о Версалии, великолепном ее дворце и садах, которые Вы знаете. Подобно Вам, я гулял в Трианоне и наслаждался приятным вечером. Там, где все украшалось некогда присутствием Марии-Антуанетты, видны теперь меланхолические развалины! Ресторатер живет в ее комнатах. Трианонские воды обратились в луга; где прежде ловили рыбу, там косят сено. Грот, хутор, хижина существуют и ныне; но все близко к разрушению».
Конечно, Василий Львович привез из Парижа уйму модных вещей. Позже Вяземский вспоминал: «Парижем от него так и веяло. Одет он был с парижской иголочки с головы до ног; прическа a la Titus[27], углаженная, умащенная huil antique[28]. В простодушном самохвальстве давал он дамам обнюхивать свою голову».
* * *
Из Парижа Василий Львович отправляется в Лондон, и Дмитриев мысленно следует за ним:
Валы вздувалися горами,
Сливалось море с небесами,
Ревели ветры, гром гремел,
Зияла смерть, a N.N. цел!
В Вестминстере свернувшись в ком,
Пред урной Попа[29] бьет челом;
В ладоши хлопает, на скачке,
Спокойно смотрит сквозь очков
На стычку Питта с Шериданом[30],
На бой задорных петухов
Иль дога с яростным кабаном;
Я в Лондоне, друзья, и к вам
Уже объятья простираю —
Как всех увидеть вас желаю!
Сегодня на корабль отдам
Все, все мои приобретенья
В двух знаменитейших странах!
Я вне себя от восхищенья!
В каких явлюсь к вам сапогах!
Какие фраки! панталоны!
Всему новейшие фасоны!
Какой прекрасный выбор книг!..
В самом деле, Василий Львович отдал должное английским соборам и памятникам, музеям, картинным галереям и всему, «чем для прихоти обильной торгует Лондон щепетильный», и привез из Парижа и Лондона множество книг, позже его богатой библиотеке удивлялась вся Москва.
Дмитриев заканчивает свое виртуальное путешествие вслед за такими строчками:
Европы целой собрал ум!
Ах, милые, с каким весельем
Все это будем разбирать!
А иногда я между дельем
Журнал мой стану вам читать:
Что видел, слышал за морями,
Как сладко жизнь моя текла,
И кончу тем, обнявшись с вами:
А родина… все нам мила!
Конечно, Василий Львович наверняка подписался бы под ними!
<..>
Вы помните: текла за ратью рать,
Со старшими мы братьями прощались
И в сень наук с досадой возвращались,
Завидуя тому, кто умирать
Шел мимо нас… и племена сразились,
Русь обняла кичливого врага,
И заревом московским озарились
Его полкам готовые снега…
Так писал Александр Сергеевич Пушкин к 25-летию основания Лицея — к последней лицейской годовщине в его жизни.
За четверть века до того 13-летний лицеист пережидал волнения 1812 года в Царском Селе, от души жалея, что сам не может выступить против Наполеона, и вместе с товарищами публиковал боевые патриотические стихи в журнале «Лицейский мудрец»:
Идут войска уж на сраженье
С обеих поровну сторон,
Повсюду страшное смятенье,
Французов душат, как ворон.
<..>
Там от артиллерийских пушек
Солдат валятся целый ряд,
В лесах не слышно уж кукушек
И целый в плен берут отряд,
Но клик всерадостный взывает
От Русских воинов: ура!
Трикратно эхо повторяет
Сей глас — ура! ура! ура!
Для Василия Львовича Пушкина война 1812 года оказалась гораздо более тяжелым испытанием.
Они с женой и двумя маленькими детьми, с сестрой Анной Львовной, с братом и его семьей бежали из Москвы в Нижний Новгород, оставив дом и большую часть имущества. Вместе с ними уехали Карамзин с семьей, Батюшков, профессора и студенты Московского университета.
14 декабря 1812 года, уже после московского пожара, Василий Львович пишет Вяземскому: «Я вижу из письма твоего, что ты грустишь о Москве, но как и не грустить о кормилице нашей? Другой Москвы не будет, и час от часу разорение столицы нам будет чувствительнее. Я потерял в ней все движимое мое имение. Новая моя карета, дрожки, мебели и драгоценная моя библиотека, все сгорело. Я ничего вывезть не мог; денег у меня не было, и никто не помог мне в такой крайности. Что делать? Я благодарю теперь Бога, что он осенил щитом своим храбрые наши войска, поражающие бегущего злодея. Аттила нашего века покрыл себя вечным стыдом, и бедствия наши ни малейшей не принесли ему пользы. Ты спрашиваешь, что я делаю в Нижнем Новгороде? Совсем ничего. Живу в избе, хожу по морозу без шубы, и денег нет ни гроша. Вот завидное состояние, в котором я теперь нахожусь».
Литератору и сатирику, будущему основателю литературного общества «Арзамас» Д.В. Дашкову летит из Нижнего следующее послание:
Мой милый друг, в стране,
Где Волга наравне
С брегами протекает
И, съединясь с Окой,
Всю Русь обогащает
И рыбой, и мукой,
Я пресмыкаюсь ныне.
Угодно так судьбине,
Что делать? Я молчу.
Живу не как хочу,
Как бог велит — и полно!
Резвился я довольно,
С амурами играл
И ужины давал,
И граций я прелестных,
В Петрополе известных,
На лире воспевал;
Четверкою лихою,
Каретой дорогою
И всем я щеголял!
Диваны и паркеты,
И бронзы, и кенкеты[31],
Как прочие, имел;
Транжирить я умел!
Теперь пред целым светом
Могу и я сказать,
Что я живу поэтом:
Рублевая кровать,
Два стула, стол дубовый,
Чернильница, перо —
Вот все мое добро!
А впрочем, и в таком бедственном
