След у черной воды - Андрей Анатольевич Посняков
Силаев в знак согласия кивнул:
— На лесном, да. Койко-место в общаге дали, народ кругом хороший.
— А сюда, значит, — дружков навестить?
— Нет у меня здесь дружков! Были когда-то, да сплыли… К знакомой я тут… к одной…
Силаевым, кстати, Дорожкин недавно интересовался — на заводе его хвалили. Что ж, взялся за ум…
— Ладно, Сергей, удачи!
— И вам…
Дальше путь участкового лежал на околицу, к старым леспромхозовским баракам, где давно уже проживали кто ни попадя.
Оставив мотоцикл, участковый прошелся вдоль покосившихся заборов. Вот и крайний барак…
Так и есть! Из распахнутого окна доносились пьяные голоса и звон стаканов.
— А я ему грю: «Так и есть! Ты чё, меня не знаешь?» А тот фраер меня… А я…
— Хватит лячкать, Голец! Наливай лучше!
— Эх… говорил же: надо ящик брать!
— Ничо! Кончится — к Степаниде сбегаем!
— Так она в долг не дает.
— Мне? Даст!
Подойдя ближе к окну, Дорожкин принюхался: явственно пахло жареной рыбой. Ага-а…
— Здравствуйте, граждане судимые! — Пнув дверь, капитан завалил в барак нежданным гостем.
В «Ревизоре» Николая Васильевича Гоголя имелась немая сцена…
Так вот и тут. Еще даже лучше и куда колоритнее!
За застеленным старой газетой столом на убогой кухоньке сидели трое. Хозяин «квартиры» Гольцов — тощий и небритый мужик лет за сорок, в синих отвисших трениках и голый по пояс. Синие тюремные наколки, короткая — почти под ноль — стрижка, мосластое, по-лошадиному вытянутое лицо, оттопыренные уши…
Слева от него, на лавке — осанистый, лет под пятьдесят здоровяк с небольшой седоватой бородкой. Одет как лесоруб или какой-нибудь артельщик: серо-зеленая роба, засаленная кепка, кирзовые сапоги. И это — несмотря на жару! Так за столом и сидел, в сапогах и кепке. Что ж, известный тип — Сомов.
А вот рядом с ним… Молодой увалень в старых широких штанах, завязанной узлом рубахе. Круглое, ничего не выражающее лицо, покатые плечи… Флегматик какой-то! Он и на участкового-то едва глянул…
Да, чесночиной пахло… Так вон он, чеснок, — дольками. Закусывали!
— Здравствуйте, гражданин участковый! — подскочив, елейно протянул Голец. — А мы тут… спокойно себе обедаем, беспорядки не нарушаем… Так, Сомыч?
На столе был полный натюрморт: початые бутылки, вскрытые консервы, пепельница, окурки, лук… даже помада!
— О, тут с вами и дама была? — хмыкнул капитан. — Верно, она и готовила? А ну-ка, что там у нас?
Подойдя к стоявшей на старом керогазе сковороде, Дорожкин поднял крышку:
— Ого-о! Кучеряво живем! Однако — лосось. Ну и кто из вас девчонку хотел утопить?
— Какую еще девчонку? Начальник, на понт не бери!
Глава 2
Озерск — Тянск
Середина июня 1970 года
— Тьфу ты ж, господи упаси! — возмущенно плюнув, перекрестилась шустрая старушка Пелагея Ивановна. Да и как не плеваться-то? Как не креститься? Девки-растрепы на мотопеде! Двигатель рычит, а те, заразы, хохочут, волосы на ветру треплются, не девки, а…
И главное, где? В Рябове! Раньше спокойная деревня была, нынче же — часть города.
— Чего плюешься, Ивановна? — спросила подошедшая сзади знакомая, тоже старушка, пенсионерка колхозная, Клавдия Митрофановна.
Одеты обе одинаково: юбки темные почти до пят, кофты безразмерные да цветастые — а вот вам! — платки. Или, как принято на деревне говорить, «платы́».
— Говорю, чего плюешься-то? — Митрофановна была повыше, но сутулая, Пелагея же — осанистая, низенькая, словно к земле прибитая.
— Девок-то видала, да-ак? — с возмущением бросила Пелагея. — Ноги голы, космы срамны! Тьфу! Еще и этот… с мотором. Ух, некому вожжами-то постегать!
— Себя-то вспомни! — Митрофановна вдруг подбоченилась. — Кто у приказчика трактирного мерина увел?
— Так ить… на беседу-то пешком не поспевали…
— Не поспевали они… Фулиганили — вон что! А то я не помню. Забыла, что ль?
— Дак это когда было-то? До войны, поди…
— До войны, как же! До революции. При царском прижиме! Вспомнила?
— Вспомнила… — приосанилась Пелагея. Улыбнулась залихватски, подвязала платок… — Эх, были времена! Как пели-то, помнишь? «Ране были времена, а теперь моменты, ране были…» Ой!
Спохватившись, старушка поспешно прикрыла рот рукою и украдкой оглянулась: не услышал ли кто? Митрофановну она не стеснялась, та была своя. Стояла сейчас ржала что твоя лошадь — рот до ушей:
— Чевой дальше-то не спела, родна душа? Застеснялася? То-то и оно. А говоришь — девки! Чай, на мерине-то без седла — страшней, чем на мотопеде.
— Дак это… молода была…
— И приказчик сильно нравился! Как же его звали-то? — Старушка задумалась, зашевелила губами. — Никанор?
— Никодим! Совсем ни черта не помнишь!
— Да где уж мне чужих парней…
— А девок чужих ругаешь! — погрозила пальцем Клавдия Митрофановна. — Хорошие девки-то, наши. Обе в Лениграде учатся, да-ак! Сивая — Юлька, соседка моя, на дохтора. А темненькая, подружка ейная, — Женька. Не знаю, на кого. На судью, что ли?
— На судью-у?!
— Аль на прокурора! А ты вот плюешься… Погоди-и-и! Женька эта — Сашки Колесникова дочка.
— Это который из гаража? Хорошой мужик. Осенью ишо мне грузовик — дров привезть — выделил… Дак на готово привезли. — Пелагея заулыбалась. — Дивья́! Сашка — мужик хорошой! Александр Федорович…
Со стороны двухэтажных кирпичных домов, давно уже теснивших старые деревенские избы, вдруг выскочил парнишка на велосипеде. Подросток. Светловолосый, стройненький, загорелый. В синей майке и белых коротких штанах. И да — в кедах. В обычных, за полтора рубля.
Выскочил, проехал чуток — притормозил у старушек:
— Здрасьте! Баба Клава, девчонок на мотороллере не видала? Не проезжали тут? Мотороллер красивый такой, белый с зеленым. Марки «Вятка», старая модель. Не видали?
— Видали, как же! Только что прокатили… Пелагею, вон, едва не с ног снесли!
— Да ла-адно! А куда повернули-то?
— Направо, кажись. К площади.
— Понял… Спасибо, бабули!
Радостно улыбаясь, парнишка погнал себе дальше и даже запел:
— «Хмуриться не надо, Лада!»
— Игорешка, сосед мой, — пояснила Митрофановна. — В десятый, кажись, перешел… А Юлька — его сестра, значить.
— А-а-а! — Пелагея вдруг вспомнила. — Это анжинеров семья-то?
— Их… Ну что? В мага́зин-то заходила? В ближний? Сахар там есть?
— Да есть вроде сахар… кусковой…
— Не-е! Мне не кусоковй. Мне рафинад надо!
— Самогон, что ль, удумала гнать? Да шутю, шутю же! Совсем ты, Митрофановна, шуток перестала понимать.
Женькина подружка Юля Сидорова вместе с братцем Игорьком и родителями жила на самой окраине города, в бывшей деревне Рябово, в трехкомнатной квартире на первом этаже. Обычная
