Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

Лихо покачал головой.

– Обычный грабитель не бросил бы в лесу те вещи, что изъяли у лешаков. Если судить по письмам в газету, он к Загорску никак не привязан, и ему бы не составило никакого труда продать любую взятую у убитой вещь. Но он бросает и пудреницы серебряные, и различные украшения. Ему само убийство нужно, а за безумцем охотиться – беда и морока.

– Но как-то же того Радкевича смогли задержать, – резонно заметила Олимпиада. – Не одною же грубой силой!

– Ошибки он совершал, – согласился Лихо. – Орудовал весьма приметным ножом – морским кортиком, так что в целом было где его искать.

– У нас тоже приметная вещица имеется, – напомнил Мишка.

– Вы о гарроте, Михайло Потапович? – Лихо вздохнул. – Да, вещь в самом деле весьма приметная, но все же не морской кортик, который никто, кроме моряков, почитай, и не носит. Вещица редкая, самодельная. Едва ли где-то есть лавка, гарротами торгующая. Лавок же, продающих китайский шелк, по всей нашей стране слишком много. Вот что: дождемся вердикта Егора Егоровича, а покамест займемся нашим пропавшим письмоводителем. Сходим к нему на квартиру, осмотримся.

– Письмоводитель? – уточнила Олимпиада. – Тот пропавший Богуславский?

Лихо кивнул.

– Тот самый почтовый клерк. Он вроде бы интересовался исландской магией, что, согласитесь, для скромного загоржанина – дело весьма необычное. На теле повесившегося – или повешенного – хозяина трактира мы нашли руны, использованные достаточно умело, и Богуславский сейчас – единственная наша ниточка. Да и та оборвана, потому что на службе он не появлялся в последние недели. Составите нам компанию, Олимпиада Потаповна?

Олимпиада с готовностью кивнула и поймала на себе внимательный, даже пронзительный взгляд брата. Мишка поднялся, не забыв прихватить и проворно в платок завернуть пару пирожков, которые сразу же исчезли в широком кармане его форменного пиджака.

– Я тогда описью найденного займусь, Нестор Нимович, чтобы время не терять. Как знать, не обронил ли наш душегуб в овраге что-то еще интересное?

– Хорошая идея, Михайло Потапович, – улыбнулся Лихо. – Займитесь.

* * *

Согласно собранной Михайло Потаповичем информации, письмоводитель Семен Сергеевич Богуславский жил на восточной окраине Загорска. Здесь улочки утопали в раскидистых ивах – в противовес сирени, которая до сих пор вызывала у Лихо некоторые подспудные опасения. Дома были небольшого размера, аккуратные, в два этажа, не более, окруженные столь же аккуратными заборчиками. Окна украшали резные наличники, на коньках крыш красовались выкрашенные в белый и синий цвет коники и русалки. Стоило пройти по улице чуть дальше, и Загорск заканчивался – об этом свидетельствовал знак – и начинались «Мансуровские дачи». Здесь почти все дома были размером больше городских, украшены богаче, вычурнее как-то, и создавалось странное впечатление, что город и «дачи» соревнуются друг с другом. Первый брал все теми же резными наличниками, подсолнухами в палисадах и ощущением уюта, а вторые – размерами и кружевными занавесками на верандах.

Дом Богуславского расположился почти на самой границе, такой же небольшой, как и его соседи, но с надстройкою-бельведером, придававшим дому достаточно странный вид. Он был поделен на две части, очевидно, довольно давно, и левая имела очень свежий вид, а вот правая выглядела плачевно: краска облупилась, дерево погрыз жучок, а кое-где из стены торчали, изгибаясь, ржавые гвозди. Именно на этой стороне и висела табличка с именем Семена Сергеевича Богуславского.

Поднявшись на неприятно скрипнувшее крыльцо, Лихо постучал, но ответа не последовало. Олимпиада пробралась, подобрав юбку, через заросли лопухов, привстала на цыпочки и заглянула в окно.

– Кажется, нет никого, Нестор Нимович… – Она прислушалась и кивнула. – Тихо как-то.

– Что ж, – решил Лихо, – для начала обратимся к соседям.

Спустившись с крыльца, он подошел ко второй двери и оглядел ее внимательно. Тут никаких табличек не было, хотя левая часть дома, безусловно, выглядела более обжитой. На раскрытом окне стоял огромный букет полевых цветов в глиняной крынке, а из-за него то и дело показывался пушистый рыжий хвост.

Лихо постучал.

Дверь открылась не сразу. Пришлось подождать какое-то время, прежде чем на пороге появился монументальнейшего вида мужчина в домашнем халате сочного винно-красного цвета с отделкою золотым галуном. В одной руке он держал бритву, в другой – полотенце, которым скоро оттирал пену с лица.

– Чем обязан-с?

Голос у мужчины, несмотря на внушительный рост и габариты, был какой-то тоненький и контрастировал со всею его фигурой. Как и жиденькие усики.

– Лихо, глава местного полицейского управления, – представился Лихо. – Могу я спросить, давно ли видели вы своего соседа, Семена Сергеевича Богуславского?

Мужчина выглянул наружу, осмотрел соседнее крыльцо, а потом спохватился.

– Да что же мы на пороге-то стоим?! Заходите, заходите… А вы, сударыня?..

– Олимпиада Потаповна, моя ассистентка, – представил Лихо, шагнув следом за хозяином в дом.

Внутри все было обставлено просто, но с большим вкусом, но в то же время как-то… по-казенному. Так обычно выглядят неплохие маленькие гостиницы: аккуратно и чтобы все понравилось. Немного оживляли разве что незаконченный пейзаж на мольберте – Лихо узнал полуразрушенную усадьбу, писанную с немалого расстояния и оттого казавшуюся каким-то сказочным видением, утопающим в зелени – да букет ромашек на подоконнике.

– Присаживайтесь, присаживайтесь. Дайте мне минуту…

Хозяин скрылся за дверями, с тем чтобы в самом деле через минуту уже вернуться умытым, причесанным и пристойно одетым. Опустившись на табурет, он пошарил взглядом по комнате и предложил квасу. Лихо отказался, Олимпиада промолчала. Вздохнув, хозяин наконец представился:

– Яков Федотович Вяткин, инженер из Петербурга. Здесь, видите ли, на отдыхе. Что же касается господина Богуславского… Дайте подумать… Должно быть, виделись мы только в тот день, когда он мне ключи передавал, а больше – ни разу.

– Ключи?

– Я у него половину дома снимаю на лето, – пояснил инженер Вяткин. – Дача, так сказать. Те вон дома человеку разумного достатка не по карману, а тут, как видите, вполне уютно.

– И когда вы въехали?

– Шестого мая. Я тут уже почти два месяца обретаюсь, но с хозяином, признаться, сталкиваться не приходилось. Да и слышать его – тоже. Тихий он. Уходил на работу, видать, рано, приходил – поздно.

Лихо обменялся взглядами с Олимпиадою, и та кивнула. Это звучало достаточно странно. Рабочий день на почте начинался в восемь, заканчивался не позднее пяти, и с тех пор человеку «тихому» в Загорске податься было практически некуда: библиотека да небольшой концертный зал, где представления дают от силы дважды в неделю.

– Приходил к нему кто-нибудь?

Вяткин пожал плечами.

– Этого тоже не видел… хотя… погодите… вроде бы пару раз к нему