Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

– Нестор Нимович! Нестор Нимович! Новости от Гор!

– Что там? – спросил Лихо самым неодобрительным тоном. Только-только успокоили слободу, и снова Мишка басом своим зычным собирался ее перебаламутить.

Поняв свою ошибку, Мишка понизил голос, что, впрочем, только подогрело интерес немногочисленных прохожих:

– Все, как вы и предполагали, Нестор Нимович. Тела.

– Много? – нахмурился Лихо.

– Пропавших, говорят, порядком. А еще… две или три женщины во вдовьих платьях. Доктор сказал, что судить еще рано, но по косвенным признакам, говорит, почти наверняка удушение.

– Опись вещей составьте к завтрашнему дню, – вздохнул Лихо. – Будем искать.

* * *

На осмотр новых покойников Лихо Олимпиаду с собою не взял, а она и не настаивала. Не хотелось ей лишний раз на мертвецов смотреть, да и ходить в чужой обуви оказалось делом весьма неприятным. Поэтому без возражений Олимпиада взяла коляску и направилась домой, заглянув только по дороге на рынок. Пирогов хотелось с капустою.

Поставив тесто подходить, накрыв его тяжелыми пуховыми подушками, Олимпиада провела какое-то время в саду, где к вечеру стало особенно приятно. Никакой тяги к огородничанью у нее отродясь не было, но всякая ведьма – даже силу утратившая – находит странную радость в травных грядках. А уж они у Олимпиады были на загляденье – и мята, и душица, и зверобой, и пажитник.

К моменту, когда настала пора лепить пирожки и отсаживать их в разогретую печь, на подоконник запрыгнул Барс, потянулся вальяжно и весьма благосклонно взглянул на пышное тесто, тяжело лежащее посреди стола. Олимпиада после коротких раздумий отщипнула кусочек, кот тесто съел – за нормальными котами такого не водилось, – облизал усы, морду вымыл самым степенным образом и сел к печи поближе.

– Есть новости из леса, любезный Барсик? – спросила Олимпиада, когда стало понятно, что кота просто распирает от желания поговорить, но начинать беседу сам он не хочет по каким-то своим особым кошачьим соображениям.

– А то как же, Олимпиадушка Потаповна! Прав, прав Лихо, скверный это лес. Больше трети его умирает совсем. Слышал я, как лешие шепчутся, будто у того леса силу кто отбирает.

– Кто?

Леса всегда были местом обитания различной нечисти, и потому к ним относились с опаской и уважением даже ведьмы. Всем в них находилось место: и лешаку с семьей, и вихрю, и яге с ее избушкой. Оборотни резвились на опушках, русалки на полянах собирали ягоды. О том, чтобы кто-то тянул из леса силу, Олимпиада слышала впервые.

Леса умирали, конечно, но так все в мире смертно, ничто не вечно. Иногда губил их пожар, иногда болото разливалось там, где прежде весело шелестели кронами березки. Грибы пожирали ослабшие деревья. Ельники неухоженные душили друг друга. Но все постепенно возвращалась к началу: и на болоте была своя жизнь, и на пожарище пробивалась молодая поросль. Однако о том, чтобы кто-то отбирал у леса силу, речи никогда прежде не заходило. И тем более чтобы об этом шептались лешаки. Кому, как не им, знать, что в лесу происходит.

– Надо бы за Пановским послать. – Барс, улучив момент, когда, как он думал, Олимпиада на него не смотрела, подцепил когтем и утащил с блюда свеженький, горяченький пирожок. – Когда в лесу происходит такое, только и жди беды.

– Так что происходит-то? – Олимпиада на кота шикать не стала, больно важен был, но блюдо с пирожками отставила подальше.

– Говорю же, лес умирает! И лешаки нервничают. Шепчутся, будто силу лес свою заповедную теряет, и оттого множатся беды его. А уж почему это происходит, мне, Олимпиадушка Потаповна, неведомо.

О лесе, окружающем Загорск, Олимпиада размышляла до вечера, но так ничего и не надумала. Поужинав чаем с пирожками и накрыв блюдо вышитым полотенцем, она поднялась наверх и, не раздеваясь, легла на постель. Хотелось дождаться Лихо и выспросить у него новости – пирожки весьма к разговорам располагают, – поэтому спать Олимпиада не стала, а вместо этого попыталась читать роман некоего Хауарда[33], который прихватил где-то Мишка. Роман о леди-детективе, к тому же скверно переведенный, Олимпиаду не захватил, и вскоре ее сморил сон.

Во сне шла она по слободке, преследуя кого-то в востроносых басурманских туфлях. Следы его кровавые тонкой дорожкой петляли по улице, сворачивали в один, второй палисадник, огибали дома, терялись на мгновение среди старых неухоженных надгробий и снова возвращались на улицу. Самого злодея – во сне Олимпиада точно знала, что преследует убийцу – нигде видно не было. Тишина стояла такая, что слышно было стук собственного сердца и тихое свое дыхание, и лишь изредка издалека слабый ветер приносил гул церковного колокола.

Следы, петляя, петляя, привели наконец Олимпиаду на двор странного дома, то появляющегося, то исчезающего, и у самой калитки пропали. Она распахнулась гостеприимно, приглашая внутрь. В окошках пыльных загорелись огоньки. Шепоток послышался, такой же тихий, как ее дыхание: «Пожалуйте, пожалуйте, матушка, откушайте с нами брашна[34] нашего иноземного». Олимпиада поднялась на крыльцо, шагнула в распахнутую дверь и преломила каравай.

И проснулась.

Лунный свет заливал ее комнату, серебрил все предметы, придавая им после странного сна особые, непривычные очертания, наделяя их странной силой. Снизу доносились голоса: ровный, спокойный принадлежал, несомненно, Лихо, а зычный басок – Мишеньке. И уж точно только Мишенька мог говорить, не прожевав еду как следует.

Мужчины внизу угощались пирогами.

* * *

Тел было так много, что мертвецкая при полицейском управлении их вместить не смогла, и пришлось расположиться на большом складе, принадлежавшем прежде мукомольному производству. Здесь в воздухе все еще летала мелкая белая взвесь, стоило только сделать шаг или просто неосторожное движение, и пахло как в кладовой. Окон не было, и это спасало от любопытной толпы, собравшейся под стенами. Останки были аккуратно разложены на полу на белых простынях, и Егор Егорович ходил по зале, хмыкая, ворча что-то себе под нос, то и дело приседая на корточки и что-то помечая в маленькой книжечке.

– Есть соображения? – спросил Лихо, подходя.

Доктор Эйдлин, как раз склонившийся над неполным скелетом и изучающий что-то среди ребер, поднялся и покачал головой.

– Пока никаких, Нестор Нимович. По некоторым найденным вещам, пожалуй, сумеем опознать людей, но ничего конкретного я вам сказать не смогу.

– Как в лесу?

Егор Егорович сокрушенно закивал.

– Так точно-с. И это мне, Нестор Нимович, видится особенно странным. С лесом-то ясно все. Места, как ни крути, заповедные, древние. Деревья, мхи, травы всяческие, грибы, опять же, и ягоды. Они человечину