Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская
Лихо повертел в пальцах баранку и уточнил:
– Нельзя ли, матушка, поподробнее. Что это значит «не рады»?
– А то и значит, батюшка, – вздохнула кикимора. – Захожу и чую – холод вот тут вот, на загривке. И мнится мне – шепчет кто-то тихонько, точно сквознячок какой: не твое это место, не тебя ждали. И – вон меня из дому. Я и не стала больше счастья пытать.
Про холодок на загривке и шепоток – то была, конечно, выдумка, но в целом… что-то было в том доме. Олимпиада все пыталась припомнить, как он выглядит, но не сумела. Остались в памяти детали вроде густого неопрятного малинника возле крыльца, но не более.
Отправив кикимору к секретарю составлять прошение, Лихо поднялся и принялся расхаживать беспокойно по кабинету из конца в конец. То и дело он останавливался, поднимал глаза на портрет Государя и словно вопрошал «что же делать?» или «за что мне это?».
– Может быть, еще раз взглянуть на пустырь, Нестор Нимович? – предложила Олимпиада. – Или на дом, если он вдруг появился?
Лихо покачал головой.
– Если дом этот появился, то сей Китежград следует немедленно сжечь. Не к добру такая сила в этом тихом городе.
– Вы сталкивались уже с подобным? – спросила осторожно Олимпиада.
Лихо покачал головой.
– Я – нет. Но в архивах синодских есть записи о таких оказиях, и не помню, чтобы хоть где-то дело добром закончилось. Если дом кикимору не пускает – стало быть, либо ждет кого-то конкретного, либо нечистью брезгует, предпочитая питаться человечиной. В обоих случаях ничего доброго ждать не приходится. Но взглянуть на место это со стороны и лишний раз разговоры послушать не помешает. Идемте, Олимпиада Потаповна. Заодно и прогуляемся перед ужином.
* * *
В слободе к приходу их все уже успокоилось благодаря усилиям Михайло Потаповича и городовых, однако висела еще в воздухе некоторая напряженность. Тревогой веяло. Лихо прислушался, пытаясь уловить источник этой тревоги, сделал бездумно несколько шагов, но далеко уйти не успел. Олимпиада удержала его за обшлаг рукава и сказала тихо, встревоженно:
– Взгляните, Нестор Нимович…
Дом стоял на своем месте как ни в чем не бывало и выглядел презаурядно: старый, неухоженный, с покосившейся крышей, основательно вросший в землю, так что крыльцо его почти сровнялось с ведущей через малинник и дикий шиповник тропинкою. Калитка была распахнута вполне гостеприимно, и капли дождя поблескивали на темно-зеленых резных листьях. Где бы ни побывал этот дом, совсем недавно там дождь был, а то и гроза полновесная: из-за калитки тянуло горечью.
Еще больше исчезновения и появления дома удивляло то, как смотрят на него местные жители, редкие прохожие. Они с тревогой и неодобрением, а некоторые и с явной ненавистью косились на стоящий рядом дом Семеновых, этот же загадочный дом-путешественник словно обходили своим вниманием. Взгляд их скользил, ни за что особо не цепляясь, сворачивал в сторону. Словно и не было тут ничего, а если и было – от людских глаз скрыто.
Людям не видно, Соседям не радо. Интересное место, нечего сказать.
Если забежала сюда той страшной ночью девица Семенова, то, должно быть, сыскать ее живою и невредимой уже не получится.
Лихо вздохнул с досадою. С тех пор как Государь позвал его на службу, нечасто он сталкивался с вещами, которых не понимал. И еще меньше вещей вызывали у него опасения и нехорошие такие мурашки, то и дело пробегавшие по спине. Все время казалось – это ему-то, ему! – что поглядывает из окон этого домишки кто-то недобрый. Следит за ним неподвижный, почти тревожный взгляд и – выжидает.
– Заглянем? – предложила с некоторой опаской Олимпиада Потаповна, на которую дом, кажется, не произвел столь же сильного впечатления.
– Что вы видите? – спросил Лихо.
Олимпиада бросила не него сторожкий взгляд и головой покачала.
– Ничего особенного, Нестор Нимович. Не как это было с домом Сусанны Лиснецкой. Просто старый он, заброшенный.
– А что насчет слов кикиморы? – напомнил Лихо. – Будто не ждут нас здесь?
Олимпиада улыбнулась едва заметно.
– Конечно, не ждут. Но «силы неведомой» я не чую.
С большой неохотой, самому себе удивляясь, шагнул Лихо за калитку и направился ко вросшему в землю крыльцу. Замер в нескольких шагах от него, прислушиваясь к шелесту невесть откуда взявшегося ветра. Шепоток ему почудился. Странный такой шепоток, поэтический. «Прах и гнилость… накренилось… а стоит…»[32]
– Слышите, Олимпиада Потаповна? – уточнил Лихо. – Стихи будто.
Олимпиада прислушалась, склоняя голову к плечу.
– Нет, ничего. Только ветер.
Лихо, чувствуя все больше нарастающую внутри тревогу – а это никогда не приводило к добру, – пошел вперед. Дверь скрипнула, сама собой открываясь, и в звуке этом почудилось ехидство. «Заходи уж, соколик, коли пришел». Переборов напряжение, Лихо переступил порог.
Олимпиада за спиной его вскрикнула.
– Что случилось?! – развернувшись, Лихо подхватил молодую женщину под локоть.
– Я… ничего… – приподняв подол юбки, Олимпиада посмотрела удивленно и как-то обиженно на свои ноги, обутые в неудобную чужую обувь. – Едва на гвоздь не напоролась.
– Идемте отсюда, – велел Лихо после секундных колебаний.
Он – опасный спутник, а в таких местах – тем более. В старых заброшенных домах и без того несчастья копятся, прячутся по углам и ждут своего часа. То половица подломится, то балка сверху упадет, устав держаться. А уж здесь и подавно находиться не следовало ни Лихо, ни Олимпиаде.
Взяв женщину, слабо сопротивляющуюся, под локоть, Лихо повел ее прочь. Оказавшись за калиткой, оглянулся на дом, который пошел, как показалось ему, зыбью, но устоял, удержался на месте.
– Оцепить бы его для начала… – пробормотал Лихо, взглядом ища городовых. – А лучше – сжечь.
Ответом на это был тихий вой из трубы. Ветер. А может, сила неведомая, которой неохота гореть.
– Пока не сожгу, – пообещал Лихо, косясь на дом. – Если ты никого не сожрешь.
Дом не ответил, да и не должен был. Сказки и предания наделяли места особою силой и даже разумом, но на поверку выходило, что все это обитавшие там Соседи: лешие, домовые да дворовые. С тех пор, как стали они жить с людьми бок о бок, побасенки о гиблых странных местах сошли на нет. И вот теперь одно такое появилось, и Лихо, не видя перед собой его обитателя, способного послужить объяснением всех странностей, был немного озадачен.
Впрочем, думать
