Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

Мишка выхватил листки из рук сестры и быстро проглядел их, хмуря косматые свои брови.

– Так тут же совсем другой адрес, сес… Олимпиада Потаповна! Не Москва даже! Тут Петербург, тут Торжок, а тут и вовсе, прости Государь, Одесса!

Лихо протянул руку, и Мишка, смутившись немного – так частенько случалось с ним после таких вот приступов порывистых, – передал стопку карточек.

– Места разные, – согласилась Олимпиада, – и годы разные. А человек писал один.

– И с чего ты взяла это, сес… Олимпиада Потаповна?

– Да зовите вы уже сестру сестрою, – отмахнулся Лихо, возвращая объявления женщине. – Тем более что она у вас кругом права. В самом деле один человек писал.

Мишка, не веря, перечитал все сызнова и только покачал головой.

– И как вы с сестрицею моей определили это, Нестор Нимович? Не иначе волшебство какое-то.

– Построение фраз, – принялась перечислять Олимпиада. – Выбор слов. И это вот еще словечко: «шарманный».

– Какой? – Мишка снова проглядел объявления, отыскивая сего невероятного словесного уродца. «Шарманный господин»… «Шарманный офицер»…

– Симпатичный, надо полагать, – хмыкнул Лихо. – Чудесное, право слово, изобретение. Надо будет подарить Пановскому, он подобное страсть как любит. Год еще будут все у него при дворе «шарманными». Что еще про объявления скажете, Олимпиада Потаповна?

Олимпиада вернула листки в папку и аккуратно завязала ленточки.

– Немного, Нестор Нимович. В газете хранят подобную корреспонденцию не более пяти лет. Самое старое объявление, что я нашла – то самое одесское, – как раз пятилетней давности, но было ли оно первым или же более ранние сожгли – этого я не знаю, да и никто не скажет. У Елизаветы Якубовны Шишиги, заведующей газетным архивом, память, конечно, цепкая, но она больше криминальной хроникой увлечена, чем любовными романами. В остальном за пять лет двадцать семь объявлений приблизительно одного содержания: обращены к состоятельным вдовам, обещают сердечную дружбу с образованным интеллигентным человеком средних лет, уставшим от одиночества. Где-то он явно говорит о браке, где-то жалуется на стесненные средства и весьма откровенно ищет богатую невесту, где-то речь лишь о «нежной дружбе», но смысл все равно один.

– Цель одна… – Лихо потер подбородок.

Олимпиада кивнула.

– Откуда бы письмо ни было отправлено, суть сводится к одному: некий состоятельный господин приглашает вдову свести с ним личное знакомство в тихом, благолепном провинциальном городе Загорске.

– Итак, мы разыскиваем некоего средних лет господина, свободно перемещающегося по стране – значит, все же при средствах или при службе… – Мишка с размаху сел на жалобно скрипнувший стул и вытащил из-под пресс-папье лист бумаги. – Я так понимаю, письма от вдовушек он должен сам получать?

– По предъявлению паспортной книжки, – кивнул Лихо. – У него может быть для этого сообщник, но… нет, едва ли. Масштаб у дела не тот.

Мишка быстро написал несколько строк и повернулся к сестре.

– Каких адресов всего больше?

Лихо откинулся на спинку своего кресла, скрестив руки на груди и наблюдая, чуть прикрыв веки, за братом и сестрою, обсуждавшими дело. Решение он принял самое верное: лучше Михайло Потаповича Залесского ему тут начальника полиции не сыскать. И сестра его… Стоило ей сосредоточиться на деле и позабыть об окружающем мире, как слетали с нее неловкость и стеснение, и понятно становилось, что молодая женщина на своем месте. Ум у нее цепкий, наблюдательность немалая, и подумать только! Этакое сокровище задумал Штерн в дом запрятать, чтобы она ему ведьмачей рожала.

– Нестор Нимович!

Окрик Олимпиады заставил Лихо очнуться от не вполне подобающих мыслей.

– Что?

– Чай. – Олимпиада подвинула к нему новый стакан, прежний от беспокойства его сгинул вместе с серебряным подстаканником. – Крепкий и с сахаром. И соображения Михайло Потаповича.

Лихо поднял взгляд с тем, чтобы обнаружить напротив пустое место.

– Он в слободу убежал, – сказала Олимпиада. – Опять там какие-то беспорядки.

Лихо потер лоб. С делом убитой вдовы начало все понемногу проясняться – хотя новые тела и количество объявлений наталкивало на мысли исключительно черные, – но вот кровавая расправа над девицами и исчезновение одной из них все так же оставались загадкой, и при том весьма бессмысленной. И ее следовало решить как можно скорее, пока вся слобода не вспыхнула, как промасленный фитиль.

– Найдите эту вашу кикимору, Олимпиада Потаповна, – распорядился Лихо. Иных ниточек, кроме странного дома, у них не было. – Допросим нечисть основательно.

* * *

Кикимора, как оказалось, уже некоторое время дожидалась в приемной, не решаясь о себе напомнить. Худенькая, востроносая, замотанная в пестрое тряпье, она забилась в самый темный угол, с беспокойством поглядывая на людей, бегающих туда-сюда с различными поручениями. Олимпиаду и саму первое время полицейское управление приводило в замешательство и даже пугало – особенно если приводили буйного арестанта и он начинал рваться из своих пут и грозить всем расправою, – но со временем, еще при Штерне, она привыкла и сейчас находила эту суету даже умиротворяющей. Раз суетятся – значит работают. А если работают, то, стало быть, и порядку в городе больше.

– Идемте, матушка, – подойдя к кикиморе, Олимпиада протянула руку. – Вопросы к вам есть.

Кикимора беспокойно дернула головой.

– Ничего лично для вас дурного не будет, – уверила ее Олимпиада, стараясь улыбаться ободряюще. – А тем временем мы вам место выправим, как я и обещала.

Кикимора после этих слов немного приободрилась, но, увидев в кабинете Лихо, снова оробела и на пороге запнулась. Олимпиада взяла ее под локоть и усадила в стоящее возле стола кресло. Лихо разглядывал ее некоторое время, отчего несчастная кикимора старалась сделаться все меньше и меньше, пока не вжалась в сиденье, не втянула голову и не начала напоминать куль с тряпьем в лавке старьевщика.

Олимпиада кашлянула.

– И… как вас величать, матушка?

– Анфисою кликали… – пробормотала кикимора.

Держалась кикимора робко, скованно, стараясь занимать на кресле как можно меньше места и одновременно с ним слиться. Чтобы хотя бы немного ее успокоить, Олимпиада поставила на столик тарелку с баранками. Угощение помогло понемногу кикиморе освоиться, и вскоре она сбросила с косматой головы платок, приосанилась и принялась с удовольствием грызть небольшие баранки, макая их в чай при необходимости. Подождав, пока Анфиса прикончит две чашки, Лихо наконец принялся за расспросы.

Впрочем, сказать кикимора могла не так уж много. Она была в слободе недавно, местных едва знала и даже сплетнями поделиться не могла. А про дом лишь повторила прежний свой рассказ, который не стал выглядеть за прошедшее время менее странно, если не сказать – завирально.

– Зашла я, значит, батюшка, в дом этот, – кикимора отвлеклась