Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

По коридорам и комнатам сновал народ, слышно было уханье печатного станка, расположенного в подвале. Суета была невозможная, а главное – бестолковая. Создавалось впечатление, что все эти люди бегают по коридорам и этажам безо всякого смысла, просто так. Несколько раз Олимпиаду толкали, один раз прижали к стене и больно ткнули под ребра углом папки, а все ее попытки хоть с кем-то переговорить успехом так и не увенчались.

Единственным, кто обратил на Олимпиаду внимание, был Кузнецов-Бирюч. Он протиснулся сквозь толпу, за руку ее схватил и поцеловал ладонь влажными губами. Сразу же захотелось вытереть чем-нибудь руку, но платка при Олимпиаде не оказалось. Украдкой она потерла ладонь о стену.

– Олимпиада Потаповна! Какими судьбами, какими судьбами, голубушка?

– По делу, Егор Петрович, – ответила Олимпиада. – В отдел объявлений. Не проводите меня?

Кузнецов-Бирюч, услышав свое подлинное имя, поморщился. Вот мечталось ему быть «Евграфом Поликарповичем», и даже усы он себе начал отращивать соответствующие. Усами этими он походил на портрет Евграфа Давыдова, а всем прочим – на мелкую назойливую мошку.

– А кабы мне получить от вас пару комментариев, Олимпиада, голубушка.

Он снова попытался взять Олимпиаду за руку, но она успела отстраниться, борясь с чувством брезгливости. И сразу же почувствовала: платье у нее грязное, ботинки – с чужой ноги, и вся она несуразная, и оттого липнет к ней всякая дрянь!

– Вы же теперь в полицейском управлении служите, голубушка, – продолжил «Бирюч» весьма неприятным тоном. Ясно было, что в таланты ее и полезность он не верит, намекает на всякое, но открытым текстом сказать не может. Ведьма все-таки.

В то, что Олимпиада Штерн утратила совсем магический свой дар, в городе так до конца и не поверили, и потому отношение к ней было совсем странное: смесь опаски и брезгливости. И проступки и грехи Штерна ей простить никак не могли, это тоже.

– Не прокомментируете ли вы, Олимпиада Потаповна, голубушка, последние события? Что, к примеру, говорят в полицейском управлении?

– О чем, Егор Петрович?

Кузнецов-Бирюч заново поморщился, повел шикарными – не по такой роже – усами и в конце концов как-то неприятно причмокнул.

– Так разговоры в городе-то ходят, Олимпиада Потаповна. Душегуб-с у нас завелся, говорят. А кроме того, арестованный в остроге помер. Всякое, словом, происходит, Олимпиада Потаповна. Ничего я не хочу сказать, но при супруге вашем покойном таких дел не было.

– В самом деле? – Олимпиада посмотрела на журналиста недобрым взглядом. Будь она все еще ведьмой, и вспыхнул бы он, как спичка, и разом сгорел. По счастью, сил у нее совсем не осталось, что уберегло неприятного этого человечка от мучительной гибели. Впрочем, Кузнецов и сам уже понял, что сболтнул лишнее и отступил. – Вот что я скажу вам, Егор Петрович: до тех пор, пока господин Лихо с официальным заявлением не выступит, держитесь лучше от полицейского управления подальше, не мешайте следствию. И проводите меня уже наконец в отдел объявлений! Я тут по рабочей надобности.

Кузнецов пробормотал себе под нос что-то весьма неприятное о работе Олимпиады, но она предпочла пропустить оскорбления мимо ушей, дабы не доставлять журналисту нового удовольствия. Улыбнулась даже, но, должно быть, по привычке по-особенному, по-ведьмовски, потому что Кузнецова-Бирюча перекосило на мгновение, а затем он засеменил суетливо вглубь старого здания, увлекая Олимпиаду за собой.

Отдел, отвечающий за объявления, расположен оказался в самой дальней части издательства между архивом и столовой. Из одной двери пахло пылью и временем, из другой – пирожками, а по центру висела криво табличка «СТУЧИТЕ», напечатанная на картоне типографским способом.

Олимпиада и постучала. Из-за двери, правда, никто не появился, зато из столовой выглянула сухонькая Елизавета Якубовна Шишига[30], престарелая чертовка, памятная Олимпиаде еще по детским годам. Когда-то она заведовала городскою публичной библиотекой, но вусмерть рассорилась с тамошней Доможирихой, Соседкою до ужаса властной и самолюбивой. Матушка Слега[31] чертей за полновесных Соседей никогда не считала – то же касалось и колдунов, и колдовок разных мастей, так что и Олимпиаде доставалось в детстве, – а потому выжила Елизавету Якубовну из библиотеки. Где с тех пор обреталась и чем занималась чертовка, Олимпиаде известно не было, но, по всему видать, она сыскала себе неплохое местечко.

Сдвинув очки на кончик острого носа, чертовка оглядела Олимпиаду, а после надкусила пирожок с повидлом, который держала в руке.

– С чем пожаловали, Олимпиада Потаповна?

– Мне бы поговорить с начальником отдела объявлений. По служебной надобности. – И Олимпиада вытащила из кармана загодя припасенное письмо за подписью Лихо и важного вида полицейской печатью.

Елизавета Якубовна изучила письмо все так же поверх очков – отродясь у чертей проблем со зрением не было, – кивнула и толкнула наконец дверь в нужный отдел.

– Присаживайтесь, Олимпиада Потаповна, и говорите, с чем к нам пожаловали.

Выслушав просьбу и еще раз прочитав письмо из полицейского управления – на второй раз с куда большим тщанием, – Елизавета Якубовна выдвинула ящик в большом картотечном шкафу и принялась перебирать карточки.

– Здесь это… где-то здесь… Вот! Держите, Олимпиада Потаповна. От сих до сих – все объявления за последние четыре года.

– Немного… – оценила Олимпиада.

Чертовка усмехнулась.

– Ну так, Олимпиада Потаповна, мы тут все же по старинке живем. Чай, не Петербург и даже не Москва. Если хотите знать мое мнение, то все это баловство и до добра довести никак не может. Лучше уж по старинке, по сговору родителей. А то, как знать, на какую, уж простите мне такое слово, нечисть нарваться можно!

С этим Олимпиада и спорить не собиралась. Вдовица, и должно быть, не одна, через объявления пострадала. Чистая была правда.

* * *

– Объявление было подано анонимно, на ящик до востребования? – Лихо покачал головой. Этого следовало ожидать, но досада все равно брала при мысли о подобном раскладе. Хитер, хитер душегуб.

– И как «Ведомости» наши допустили подобное? – насупился Мишка.

– А никак, Михайло Потапович. Они процент свой с подобной переписки имеют, и прочее их не тревожит, как и любую иную газету в нашей славной империи. – Лихо вскочил со стула и легкой пружинящей походкой, сбрасывая накопившееся раздражение, прошелся по кабинету два или три круга. Треснул стакан с чаем, да портрет Государя покосился немного. Пришлось поправлять. – Листок этот с объявлениями, по сути, даже не приложение к местным ведомостям, а самостоятельная газетенка. Распространяется повсеместно и полон приглашений буквально куда угодно. Много ли на этот ящик объявлений дано, Олимпиада Потаповна?

– Два всего, – раскрыв папку, Олимпиада принялась раскладывать на столе небольшие, на машинке отпечатанные листки с