Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

– Сплетни чернят только репутацию того, кто их распускает, – спокойно возразила Олимпиада. – Вас это, кажется, беспокоит?

Лихо покачал головой.

– Я, Олимпиада Потаповна, перекати-поле. Я в самом скором времени Загорск покину, и, что тут обо мне говорят, будет уже не важно. Что мне за дело до того, худая обо мне останется память или добрая? Вам же здесь жить.

– Я, Нестор Нимович, все про себя знаю. И ничего дурного не делаю. Как и вы, надеюсь.

Лихо кивнул.

– Даю вам слово.

– Ну так зачем нам беспокоиться о слухах? Вот этот овраг. – Олимпиада выпустила руку Лихо и указала на густые заросли крапивы, бурьяна, малины и кривого орешника. – Почему он заинтересовал вас, Нестор Нимович?

Лихо тростью раздвинул кусты и, на корточки присев, изучил темный провал, из которого пахнуло сыростью. Олимпиада невольно обняла себя за плечи и глаза прикрыла. Холодно, жутко и недобро как-то в этом овраге. Когда она ребенком прибегала сюда, ей так не казалось, но то ли детские воспоминания были некрепки, а то ли за прошедшие годы здесь произошло что-то дурное.

– Гиблое место. – Лихо выпрямился и руку ей протянул. – Осторожнее, Олимпиада Потаповна, отойдите от края.

Олимпиада сделала шаг назад.

– Гиблое?

– Как в лесу сегодня… – Лихо переносицу потер, пальцами по лбу провел к виску, точно пытался разогнать боль. – Так бывает, если землю напоить кровью.

– Здесь убили кого-то? – Олимпиада вперед подалась, пытаясь заглянуть в овраг, в глубокую его недобрую черноту, но Лихо удержал ее за локоть и отвел подальше.

Солнце светило ярко, но согреться оказалось нелегко.

– Не убили. Захоронили без надлежащих почестей и сделали так, чтобы беспокойник не смог встать. Это постепенно отравило овраг и все окрестности, и здесь стало опасно появляться. Потому, скорее всего, и люди пропадают: место жертвы требует.

Олимпиада привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть хоть что-то за малиной и чахлым больным орешником.

– Не замечала в детстве ничего подобного…

– Место это изменилось со времен вашего детства? – уточнил Лихо.

Олимпиада нахмурилась.

– Пожалуй.

– И как именно? Что вы чувствуете?

Олимпиада посмотрела на него удивленно. Лихо стоял, сунув руку в карман, и медленно переводил взгляд с ее лица на овраг и обратно. Взгляд был стеклянный, как уже случалось, колючий, внимательный, и от него становилось не по себе.

– У вас хорошее чутье, Олимпиада Потаповна.

– Холодно здесь, – сказала наконец Олимпиада. – Не холодно… знобко. Точно сквозит откуда-то. И… Сразу не почувствуешь, но гнилью пахнет. Когда мы сюда детьми бегали за малиной, тут, на пригорке, всегда было в солнечную погоду очень жарко.

– И ягод нет больше, – задумчиво проговорил Лихо. – Подождите меня здесь, Олимпиада Потаповна, и вот, подержите.

Отдав ей трость, Лихо начал ловко спускаться по почти пологому склону, лишь изредка, чтобы удержать равновесие, хватаясь за ветви лещины. Олимпиада постояла немного, сжимая трость и глядя ему вслед. Заросли бесплодной малины, бурьяна и орешника шевелились так, точно пережевывали, а то и переваривали уже незваного гостя. Холодок пробежал по спине, в шею кольнул. Не раздумывая более, Олимпиада поспешила следом за Лихо, опираясь на трость. В земле перепачкает, но ничего, отчистит. И платье отчистит, и сапожки.

Земля была жирной, черной, одновременно сытой и голодной. Она с радостью принимала в себя ноги Олимпиады, почти по щиколотку засасывала, а отпускала неохотно, с громким мясистым чавканьем. Жертвы требует, так ведь сказал Лихо. Олимпиаде она казалась почти живой и в то же время – мертвой. И тишина тоже стояла мертвая, если не считать этого гадкого чавканья и шелеста раздвигаемых листьев. Ни одна птица не пела, не было слышно мелких грызунов или насекомых. Даже звуки города и близкого луга и леса точно кто-то приглушил или – вот еще жуткая мысль – съел.

Наконец нога Олимпиады окончательно застряла. Она подергалась, пытаясь освободиться из этого плена, но только сильнее увязла, точно в болоте. Сердце сдавило. Горло сжало, и в первую минуту Олимпиада не могла издать ни звука. Так и сгинет она здесь, в этом овраге, как и пропавшие крестьяне.

– По-помогите! – выдавила Олимпиада, и собственный голос показался ей слабее комариного писка.

Щиколотка начала болеть, та самая, которую накануне Олимпиада подвернула. Компресс спас ее ночью, но теперь боль стала почти нестерпимой.

– Ну нет! – сказала себе Олимпиада. Если уж она в море не прыгнула, как можно позволять сгубить себя какой-то глине?!

Подобрав юбку, Олимпиада принялась расшнуровывать ботинки. Спустя минуту ей удалось наконец высвободить одну ногу, а потом на всякий случай разуть и вторую. Босиком идти по земле было странно. Холодно было, ветерок трогал аккуратно щиколотки и точно приноравливался, куда бы укусить. Земля вибрировала, что-то рвалось из нее наружу. Олимпиада сделала несколько осторожных шагов и почти сразу же, на третьем или четвертом, уколола босую ногу. Прямо под ее ногами из-под земли, из-под красноватой глины, проступали очертания скелета, и осколок кости вонзился ей в пятку. Олимпиада отступила поспешно, а скелет, кажется, шевельнулся, но встать не смог, затрещал и вдруг обмяк. Олимпиада еще шаг назад сделала, споткнулась о собственные намертво в глине увязшие сапожки и упала бы, не подхвати ее сзади Лихо.

– Я ведь просил вас оставаться наверху!

Олимпиада указала тростью на скелет, не в силах проговорить ни слова. Скелет не напугал ее сам по себе, но было в нем нечто до того неправильное, что сердце прихватывало.

– Постоять-то хоть спокойно вы можете? – спросил Лихо хмуро, выпуская ее из объятий.

Олимпиада кивнула. Лихо подошел, на корточки присел и провел ладонью по костям, едва их касаясь. Головой покачал.

– Думаю, это кто-то из пропавших. Нож вон лежит, ремень мужской. Придется все тут перекопать. Вы босиком?

Когда он сидел и смотрел снизу вверх, становилось отчего-то не по себе. Впрочем, Олимпиада в принципе терялась, когда на нее смотрел красивый мужчина. Подвоха ожидала, обиды – как от своего мужа-покойника и его приятелей. А Лихо все ожидания обманывал, слухи ничем не подтверждал, да и вел себя, пожалуй, не как ожидалось от столичного красавца, застрявшего в провинции. Сдержан был, холоден и… опаслив, вот что пришло Олимпиаде в голову. Чего он боялся? Чего вообще может бояться член Синода? Вот это уже пугало саму Олимпиаду.

– Я…

– Идемте. – Лихо трость у нее забрал, предложил свой локоть и направился к обрыву. Где-то там, за зарослями бурьяна, было голубое небо, было солнце, была жизнь.

Олимпиада вдруг поняла, что ей отчаянно хочется – ей просто непременно нужно! – выбраться отсюда. Она вцепилась в руку Лихо