Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская
– Пока я могу сказать немного, Нестор Нимович. – Доктор подошел, вытирая руки платком, остро пахнущим каким-то раствором. – Семь тел, все, похоже, женские. Тут я сужу в основном по длине волос и платью, но потом скажу вам точнее. Многие захоронены больше пяти лет назад, но в целом в таком лесу время смерти определить очень сложно. Об особых приметах, как вы понимаете, говорить не приходится.
Лихо поднялся с дерева и подозвал жестом старшего егеря, за ним подтянулись и городовые.
– Землю просеять, все вещи – до последней булавки – собрать, упаковать и привезти в управление. И будьте осторожнее. Лес дурной, так что лучше бы вам управиться до темноты. Потап Михайлович, на два слова.
Говорили в конторе приказчика, которая располагалась совсем рядом, через просеку. Внутри тикали назойливо часы и пахло еловой смолой и немного – неразбавленным спиртом. Залесский смущенно и вместе с тем гневно фыркнул и спрятал бутылку подальше, а Лихо предложил чашку чая. Отказываться Лихо не стал, тем более что чай, к его удивлению, оказался вполне прилично заварен. Сели рядом на крыльце, оглядывая темную громаду леса.
– Что у вас, Нестор Нимович? Дурные вести?
Лихо задумчиво погладил верхний край чашки, подбирая налипшие чаинки.
– Плохой лес, больной. Такой уже лешим не подчиняется. Оцепить бы этот его кусок.
– Я вас понимаю, – кивнул Залесский.
– И проследите, чтобы дети сюда не бегали, Потап Михайлович. Да и взрослым не стоит. Я постараюсь вызвать из Синода Сильвана Пиковича Пановского, но он, говорят, сейчас где-то в Сибири по делам службы. Без него мы бессильны что-либо сделать. Сможете найти каких-то свидетелей?
Залесский нахмурился.
– Боюсь вас огорчить, Нестор Нимович, но – нет. Места и в самом деле нехорошие, и давно уже. И не растет тут ничего полезного. Как видите, даже просеку забросили. Тут и контора-то осталась только потому, что не весь валежник после урагана последнего забрали.
Лихо допил чай, чашку отставил и поднялся.
– Если еще что-то произойдет, сообщайте немедленно.
Он собрался уже уходить, когда Залесский окликнул. Чувствовал себя Потап Михайлович, по всему видно, неловко. Даже покраснел немного и отчего-то помолодел и сразу же стал похож на своего сына.
– Нестор Нимович… касательно дочери моей…
– А что с Олимпиадой Потаповной? – спросил Лихо, подавляя утомленный вздох.
– Видите ли… Многих удивило, что вы ее на службу приняли. Вот уже и разговоры всякие ходят. Ведьмы, они, конечно, иного нрава, чем обычные люди, но…
– Вы тоже иного нрава, Потап Михайлович, – резче, чем следовало, ответил Лихо. – Вы ведь, помнится, оборотень из вольных, и не в первом поколении. Прадед ваш ведь на здешних дорогах разбойничал и лишь милостью государевой был помилован за некоторые заслуги.
Залесский покраснел еще больше, но теперь уже от гнева. Впрочем, сказать слово поперек члену Синода он не решался.
– Что же касается вашей дочери, то я нанял ее на службу исключительно ради ее способностей. Олимпиада Потаповна умна, наблюдательна, обладает полезными знаниями, а кроме всего прочего, уж простите мне эту слабость, хорошо готовит и чай заваривать умеет отменный. Любое иное предположение оскорбляет меня, а главное – вашу дочь. Честь имею.
И Лихо развернулся и ушел. Раздражение между тем схлынуло, оставив опустошение и странную радость. Давно следовало бы пар выпустить, и здесь для этого было самое подходящее место, гиблое. Оно втянуло в себя всю злость, всю губительную силу, поглотило, переварило и немного успокоилось.
Но сплетням, решил Лихо, нужно как-то положить конец. Ему-то не привыкать. Только где появится столичный щеголь (а уж от этого Лихо был отказаться не в силах, щеголь был, как есть), и сразу же ползли слухи о нем и местных красавицах. И некоторым из дам эти слухи шли на пользу, а одна даже замуж выскочила за излишне нерешительного до той поры поклонника, за что потом долго благодарила Лихо в весьма трогательных письмах и варенье слала сливовое и земляничное. Но вот Олимпиада Потаповна, пока еще слишком хрупкая, еще не до конца освоившаяся в новой для нее реальности, где колдовских сил у нее не было, зато была свобода… Олимпиада Потаповна подобных слухов не заслуживала, они могли погубить ее.
Что делать со сплетнями, Лихо так и не придумал, хотя размышлял всю дорогу до управления, которую, оставив коляску для доктора и костяков, проделал пешком.
* * *
Архив располагался в старом здании почты. Новое было построено года четыре назад на деньги купца Евдокимова, отличалось немалым уродством, но, по словам самих почтовых работников, было весьма удобно. Старое же, тесное, с низкими потолками, узкими коридорами и комнатками-клетушками, где не помещались ни люди, ни письма, ни тем более посылки, отдали под городские архивы. Они также помещались тут с трудом, и работать приходилось в крошечной конторке за узким ломберным столом, хранящим еще следы какой-то давно завершившейся игры. Сукно засалилось, вытерлось, и пахло от него вином, табаком и копченостями.
Прежде Олимпиада в архиве бывала, должно быть, всего единожды, когда сопровождала Штерна. От того визита у нее в памяти мало что осталось. Да и вообще, пытаясь восстановить хоть что-то из своего прошлого, она всякий раз обнаруживала, что вспоминать совершенно нечего. Не заслуживал Штерн памяти, как и прежняя ее жизнь.
То ли дело – сейчас. Сейчас Олимпиада ясно видела, что есть применение ее талантам, да и таланты имеются. Пусть больше ей не доступна магия, но голова-то на плечах осталась.
Впрочем, перед людьми важными – а заведующий архивом, может, и не был таким, но умел казаться – она все еще робела. Она назвала цель своего визита, сослалась на Лихо и села на предложенный стул. Заведующий вернулся минут через пять, передал ей ключи и весьма нелюбезно махнул в конец коридора.
О состоянии полицейского архива лично Штерн не заботился, Лихо было не до того, да и Мишка тут побывал накануне. Если и стояли прежде папки в соответствии с какой-то системой, то сейчас она уже едва ли просматривалась. Вроде бы по году все расставлено. Или сначала по типу преступления? Или… Олимпиада рукой по папкам провела, и в воздух взметнулась сухая пыль, заставив ее расчихаться. И глаза заслезились. Пришлось протирать их платком, а потом еще
