Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

– Соль через плечо кинуть надо. – Барс лизнул лапу и принялся намывать морду, с серьезным видом продолжая рассуждать о способах отвести беду. – А если это порча, то иголку надо на одежде носить. А еще…

– Какими судьбами? – Лихо выпустил наконец Олимпиаду из рук, но на всякий случай подальше от плиты отодвинул.

– А я с приветом от Василь Тимофеича, – ухмыльнулся кот.

– Он ночью пришел, – сказала Олимпиада. – Вас дома не было.

– Что за привет? – спросил Лихо, необычайно в это утро хмурый, точно и ему перепало Олимпиадино сегодняшнее невезение.

– «Не пора ли тебе, Лихо, в Петербург возвращаться? Отпуски, голубчик, так не проводят, так только мигрени себе зарабатывают. Да и нужен ты в Синоде по известному тебе делу», – отбубнил кот свое послание, точно телеграмму зачитал, и снова принялся намывать морду.

– Здесь дел невпроворот, – отмахнулся Лихо. – Да оставьте вы, Олимпиада Потаповна! В кухне такой беспорядок, а вы за оладьи!

Олимпиада выронила ложку, расплескав во все стороны жидкое тесто, и мрачно на Лихо посмотрела.

– По дороге чаю выпьем, – сказал он примирительно. – У Водовозова кулебяку съедим. И горячих булочек. Больше Дрёма ничего мне передать не велел?

– Пановского в Петербурге нет, – спокойно ответил кот. – В Сибирь поехал, в тамошние леса, какую-то неприятность улаживать.

– Жаль, – задумчиво кивнул Лихо. – Присмотреться бы к здешнему лесу. Ты не торопишься домой, Барс?

Кот потянулся всем своим немаленьким лоснящимся телом, зевнул, продемонстрировав внушительные клыки, когти о лавку поточил. Даже Олимпиада уже начала терять терпение, а о Лихо и говорить нечего. Он, кажется, едва сдерживался, чтобы не схватить кота этого за шкирку и не тряхнуть хорошенько. Наконец Барс сел, лапы передние пушистым хвостом накрыл и ответил с немалым достоинством.

– Могу и остаться, если нужно.

– Старая баня неподалеку от леса, присмотрись к ней. И поосторожнее, там живет очень энергичная Обдериха. А мы с вами делом займемся, Олимпиада Потаповна.

Олимпиада наскоро привела себя в порядок, переоделась в строгое уличное платье, косу короной на голове уложила, а сверху накинула платок. Лихо, увидев ее, только усмехнулся криво, но промолчал. Предложил локоть.

– Как ваша нога, Олимпиада Потаповна?

– Благодарю, все в порядке, – ответила Олимпиада и постаралась совсем не хромать. – Вы узнали ночью что-то новое?

И тут же язык прикусила. Ее дело маленькое – чай заваривать да помогать по мелочи.

– Лешие обобрали нашу покойницу, да и бросили, – мрачно ответил Лихо. – Лес у них и в самом деле заповедный. Кое-что определенно указывает, что смерть женщины не была случайной.

Сунув руку за пазуху, Лихо вытащил тонкий шелковый шнурок с рукоятями на концах.

– Удавка.

– То есть вы хотите сказать, что ее удавили… – Олимпиада хотела сказать «нарочно», но вовремя осеклась. Ну конечно, нарочно! А иначе не бросили бы в лесу. Удавка эта говорит о том, что убийца к такому делу привычен, вот что страшно. – Но почему он оставил этот шнурок?

– Скорее всего, его спугнули лешаки. – Лихо открыл дверь и пропустил Олимпиаду галантно в чайную.

В заведении Водовозова пахло сладко – сдобой, пышными, только что испеченными булочками и непременно медом. Тесть его, Михай Савушкин, держал недалеко от города пасеку и медами своими славился не только в Загорске. Даже в Москву возил.

– Чай здесь сносный, – обронил Лихо, беря Олимпиаду за локоть и ведя к угловому, за столбом скрытому столику.

На них оглядывались, перешептывались и наверняка сочиняли новые сплетни. Слышать их отголоски было обидно; впрочем, Олимпиада уже решила для себя: как только в Загорске станет невмоготу, она непременно уедет. Не в Петербург, конечно, кто ее ждет там? В Тверь или в Москву. Она в секретари может пойти, что бы там мать ни говорила, а она и стенографировать, и на машинке печатать умеет, и почерк у нее прекрасный. Или преподавать можно.

– У меня к вам просьба, Олимпиада Потаповна.

Мягкий ровный голос Лихо вырвал Олимпиаду из раздумий. Половой уже принес и блюдо с пирожками, и чай, и горшочек с липовым медом, а она, видать, слишком глубоко задумалась. Вот и не сказала, что пироги с рыбой терпеть не может, как и с клюквой.

Лихо подвинул ей тарелку с курником – здесь его готовили по всем правилам, с блинчиками, с кашей в начинке.

– Боюсь, нам придется поднять архивы за последние года два и посмотреть, не находили ли еще тела женщин сходного возраста. Я, как вы могли заметить, не слишком усидчив, а Михайло Потапович…

Что верно, то верно. Мишка за бумажную работу брался с большим энтузиазмом – вот как вчера, когда принес целый ворох папок, – но быстро перегорал. И оставались в итоге все дела незаконченные. Олимпиаде прежде случалось за него школьные работы дописывать украдкой, чтобы отец не ругал.

– Почему вы думаете, что есть еще жертвы?

– Способ убийства, тщательная подготовка и то, что следов нет.

– А может, ее ограбили, – предположила Олимпиада. – Вдова была состоятельная, вот ее и удушили, а потом в лесу бросили.

– Украшения при ней нашли, и ладно, их не забрали, возможно, потому что они весьма приметны. Но пудреница? – Лихо нетерпеливо пальцами щелкнул. – За нее можно и двадцать рублей получить, а опознать по ней жертву мы бы не сумели: ни гравировки нет, ни клейма. И бросать серебряный лорнет в лесу тоже глупо. Нет, убийца что-то другое хотел получить с вдовы, а с мелочевкой этой не стал связываться. И, скорее всего, просто не знает, куда сбыть краденые вещи.

– А что ему может… – начала Олимпиада, но крошки попали не в то горло, и она закашлялась.

– Идите в архив, – хмуро сказал Лихо. – И пока ни о чем больше не беспокойтесь.

Положив деньги на край стола, он поднялся, шляпу прихватил и вышел, кивнув на прощание. Олимпиада отчего-то почувствовала себя несправедливо брошенной, но заодно и испытала облегчение. Она быстро доела, оставшиеся нетронутыми пироги велела завернуть и отослать в полицейское управление, а сама поспешила в городской архив.

* * *

Желая избавиться от ненужного разрушительного раздражения, до управления Лихо шел пешком и самой дальней дорогой. Порой удавалось ему ногами выходить все неприятности, все мысли по дороге распутать, но не в этот раз. В кабинете он из шкафа достал два листа плотной бумаги, отыскал завалявшиеся где-то в столе цветные чернила и принялся записывать путано свои мысли.

Дела было два. По первому вроде бы все ясно. Пять молоденьких девиц – дур, каких свет не видывал – решили поиграть с Соседями.