Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская
Мишка покраснел немного и глаза отвел.
– Вот и славно, – кивнул Лихо. – Доброго вам вечера, Михайло Потапович. Примочку на глаз положить не забудьте, а то к утру заплывет.
Разговор этот, вполне ожидаемый, Лихо раздосадовал. К слухам вокруг своей персоны он давно уже привык и не уставал поминать всякому, возмущающемуся слухами, что «на каждый роток не накинешь платок», однако же… Раздражение никуда не уходило. Ну отчего бы не придумать какой слух поинтереснее? И кто повторяет его? Михайло Потапович, о котором Лихо был лучшего мнения.
– Засиделся я на одном месте, – проворчал Лихо.
Нигде он не задерживался прежде больше чем на пару недель. Требовалось разрешить дело и найти виновного – пожалуйста. Ради этого Лихо был готов хоть куда отправиться, прибывал, разрешал все проблемы, а после возвращался в Петербург, но и там оставался недолго. Выпить чашку чая на Невском у Абрикосова, посетить Государя, с Дрёмой прогуляться по Летнему саду, и снова в дорогу. А тут, надо же, полгода сидит, и вроде бы в отпуске, здоровье свое поправляет в цветущей провинции, а на деле устал еще больше, чем в столице.
Возле дома Залесских Лихо помешкал. К себе бы уйти да спать лечь. Вот только дом заброшенный не даст ему покоя, обернется в итоге жестокой мигренью, от которой не спасут настои и чаи Олимпиады.
Поднявшись на крыльцо, Лихо постучал. Служанка, открывшая дверь, указала ему в гостиную и молча удалилась доложить о госте. Лихо даже имени молодой женщины не знал и не вполне был уверен, что она вообще человек. Ни чувств у нее не было, ни мыслей, ни страхов, одна только покорность. Так и Олимпиада выглядела, когда он впервые увидел ее за тем ужином.
– Нестор Нимович! Какая радость видеть вас! – Акилина Никитична протянула руку для поцелуя, улыбаясь сладко и лживо. – Вы присаживайтесь. Может быть, чаю?
– Не откажусь, Акилина Никитична. – Лихо сел, не сводя с ведьмы глаз.
Хозяйка дома суетилась, продолжая постреливать улыбками, но видно было, что гость начал тяготить ее, едва вошел. А ведь совсем недавно она с радостью у себя принимала члена Синода и даже, кажется, этим хвасталась. Так откуда же такая перемена? С чем она связана?
– Я ведь к вам по делу, Акилина Никитична, за советом, – сказал Лихо, когда хозяйка разлила наконец-то чай и села.
– Приятно знать, Нестор Нимович, что и скромная провинциальная ведьма может быть полезной Синоду, – улыбнулась Акилина Никитична так, что у Лихо разом свело оскоминой зубы. – Так что же, дело пытаете, али от дела лытаете?
Лихо на ее улыбку ответил вполне любезно:
– Вы мне, Акилина Никитична, не расскажете о заброшенном доме в ткацкой слободе? Том, что как раз напротив церкви?
– Заброшенный дом? – Ведьма удивленно вскинула брови. – О чем это вы, Нестор Нимович? Нет там никакого дома и отродясь не было. Пустырь там.
– Как это – не было?
Лихо вспомнил тут свои ощущения, ту пустоту за спиной. Обычно всякие чародейские дела на него не действовали, но вот тут он испытал-таки страх, холодок, точно дыхнул кто в спину морозцем. Отодвинув чашку, Лихо извинился, вышел из дома Залесских и поспешно перешел на бег. И все равно – не поспел. Когда он добрался до слободки, на месте дома остались только пустырь и пятна крови, обильно покрывающие траву. И больше ни единого следа: ни жилья, ни человека, ни присутствия чего-либо необычного, сверхъестественного. Только чувство пустоты еще оставалось, ощущалось оно, если встать в центре пустыря и глаза закрыть. Но и оно вскоре сошло на нет.
* * *
Проснулась Олимпиада отдохнувшей, голова прояснилась, и сразу же она себя почувствовала глупо. Видения какие-то, признаки подступающего безумия, не иначе. И маменька еще, так и норовящая уколоть побольнее. И почему? Из-за того, что Олимпиада нарушила какие-то ее планы. Евгеника, это хорошее слово Нестор Нимович подобрал. Насколько Олимпиада помнила, евгенику применяли широко скотоводы, выводя все более красивый, плодовитый, ценный скот. Вот и Олимпиаду приравняла родная мать к дойным коровам.
Вспомнилось – и холодок пробежал сразу же по коже, – как смотрел на нее Штерн. Холодный у него был взгляд, мертвый и в то же время – жадный. Он с самого начала решил, что Олимпиада выносит его сына. Мать, как Олимпиада помнила, на Штерна смотрела тем же взглядом. Отличный выйдет отец для внучки. Мнения Олимпиады или, скажем, Природы-Матушки, никто не спрашивал.
Родила царица в ночь не то сына, не то дочь…
Олимпиада хихикнула. Безумие ее, должно быть, продолжилось.
Поднявшись с постели, она закуталась в шаль и подошла к окну. Уже стемнело, луна взошла и серебрила теперь траву в саду. Дом напротив спал, казалось, но спокойствие его было обманчиво. Мать наверняка в подвале, перебирает свои настои или же варит зелье. Снадобья ее широко известны, и в Москве, и в Петербурге их покупают. Отец в кабинете, бумаги разбирает, печется о местном лесничестве. Один Мишка, должно быть, спит здоровым богатырским сном, храпит.
В детстве Олимпиада иногда просыпалась среди ночи, вот так же накидывала шаль и спускалась босиком – чтобы не производить лишнего шума – вниз, бродила по комнатам, которые ночная темнота преображала до неузнаваемости. Прислушивалась к дыханию прислуги, храпу брата, бормотанию матери, бульканью снадобья в котле, шелесту бумаг в отцовском кабинете. Это была какая-то другая, по-настоящему волшебная жизнь.
Но сейчас Олимпиада стала женщиной взрослой, разумной, а когда разумной взрослой женщине не спится, она идет на кухню, чтобы выпить чаю.
Правда, тоже босиком.
Странную особенность, которую приобрел дом в ее отсутствие – или же с приездом Лихо, – Олимпиада заметила в первый же день, как вселилась сюда. Все половицы скрипели певуче, отзываясь на самый осторожный, самый невесомый шаг. И двери скрипели, но не на сквозняке, а лишь когда к ним прикасался человек. Мыши скреблись меж стен. В трубе гудело. Звуки эти, которые раздражали Олимпиаду обычно (в Крыму у одной доброй женщины она жила в таком же старом скрипучем доме и злилась страшно и на старые
