Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская
Впрочем, Лихо если и был блазень, то исключительно вежливый и всегда стучал, прежде чем зайти в комнату.
По скрипучим ступеням Олимпиада осторожно спустилась вниз, по скрипящим половицам прошла на кухню, зажгла плиту, чайник поставила и шкаф раскрыла. Чаев у Нестора Нимовича была целая коллекция, банки присылали ему из Москвы и Петербурга, а несколько дней назад так и вовсе курьером доставили сверток тончайшей бумаги, испещренной причудливыми иероглифами. Этот чай Лихо понюхал почти благоговейно, после чего убрал в шкаф «до нужных времен». С Олимпиады и простого кирпичного хватит.
– Возьмите китайский. И фарфоровый чайник стоит слева.
Олимпиада подскочила на месте и чуть не выронила чайную банку.
– Я напугал вас, Олимпиада Потаповна?
Лихо вышел из темного угла, где хоронился, отодвинул ее в сторону и принялся сам заваривать чай. Был он без сюртука, галстук набекрень, запонки Лихо снял и рукава засучил, после чего сдвинул в сторону еще не закипевший чайник и принялся объяснять:
– Такой сорт – настоящая драгоценность. Неправильно заварите – и убьете все удовольствие. Вода не должна быть слишком горячей, а не то чай станет горьким, и проку от него не будет.
– Да, – сказала Олимпиада, не сводя взгляд с порхающих над столом рук Лихо.
– Что «да»?
– Вы меня напугали.
Лихо усмехнулся, указал Олимпиаде на стол и сам разлил чай по небольшим фарфоровым чашкам. Сервиз этот, как и чайник – китайский, расписанный хризантемами, – Лихо также привез с собой, и присутствие чужих вещей Олимпиада все еще воспринимала со странной ревностью.
Вкус у чая был сладковатый, а аромат причудливый, непривычный. Но так, пожалуй, все деликатесы кажутся по первости странными.
– В былые времена, – улыбнулся Лихо, – такой чай подавали только императору, китайскому, ясное дело. А за границу не продавали, сколько ни заплати. Только в Россию и поставляли в обмен на меха. Времена меняются.
Олимпиада кивнула.
– А скажите мне, Олимпиада Потаповна, – Лихо откинулся на спинку стула, разглядывая ее внимательно.
Олимпиада внутренне напряглась, не зная, что за вопрос может последовать.
– Видели вы сегодня заброшенный дом в слободе? Рядом с Семеновыми, прямо напротив церкви?
Олимпиада удивленно кивнула.
– Конечно.
– Конечно… Пропал этот дом, Олимпиада Потаповна. – Лихо сокрушенно покачал головой. – Я за свою жизнь всякое видел, но целые дома на моей памяти пока не пропадали. Забавно…
Лихо отпил чаю, потянулся и начал неспешно поправлять все еще закатанные рукава рубашки, запонки вдел и застегнул.
– Вот города пропавшие я знавал, а дом впервые вижу. Ничего вы там не почувствовали?
– Я ведь не ведьма больше, Нестор Нимович, – напомнила Олимпиада, отводя глаза, потому что невежливо вот так людей рассматривать. Еще несколько часов назад она посмеялась над слухами, которые повторяла мать, а теперь вот разглядывала своего начальника и глаз отвести не могла, откровенно любуясь точными его движениями.
– Сон ваш в прошлый раз правду сказал, – напомнил Лихо. – Мертвец на мосту через огненную реку, которого всё кормят, да не насытят. Это ведь и делала Сусанна Лиснецкая: пыталась выкормить мертвого своего жениха.
– Но сейчас мне ничего не снилось, – сказала Олимпиада.
– И не мерещилось?
Пол, залитый кровью, и следы узкие, нечеловеческие, остроносые – точно кто-то прошел в басурманских туфлях… Олимпиада тряхнула головой.
– И не мерещилось. Так что лучше вам на меня не надеяться. Пойду я спать, Нестор Нимович.
Олимпиада поставила чашку на стол, плотнее закуталась в шаль и пошла к двери.
– Знаю, висел я в ветвях на ветру девять долгих ночей, пронзенный копьем, посвященный в жертву себе же.
– Что? – Олимпиада обернулась.
Лихо налил себе еще чаю, непринужденно, как ни в чем не бывало, будто и не произносил только что странные жутковатые слова.
– Ничего, Олимпиада Потаповна, всего лишь древняя мудрость, согласно которой подлинные знания обретаются только с муками и смертью. Вы спать шли? Доброй ночи.
Олимпиада поспешно поднялась наверх, в свою комнату, под аккомпанемент скрипящих ступеней, половиц и дверей. И щеколду задвинула, так, на всякий случай.
* * *
С утра не удалось даже завтрак закончить, а ведь Олимпиада напекла гречневых блинов и обильно полила их медом. Лихо, считавший вкусную еду вполне невинной слабостью, собрался уже плотно позавтракать, а потом под руку со своей помощницей прогуляться до управления, обсуждая исчезающие дома и в неурочный час прядущих девиц, но в дверь постучали.
Пришлось открывать, поскольку стучащий был весьма настойчив и готов ждать, кажется, целый час.
На пороге стоял Потап Михайлович Залесский, тоже ранняя пташка, а следом за ним переминался с ноги на ногу лешак[28].
– Проходите, – кивнул Лихо, посторонившись.
Из всей стихийной нечисти лешаки были, пожалуй, самыми замкнутыми и в город без особого повода не показывались. Было им, должно быть, тесно в стенах домов, среди камня, среди заборов да под низко нависающим потолком. Впрочем, меньше всего сейчас Лихо думал об удобстве лешего. Проводив его в комнату, он замер возле дверей, скрестив руки на груди.
– Чем обязан?
Лешак огляделся, прищурив левый глаз, прошелся по комнате, принюхиваясь, после чего остановился перед Лихо.
– Вытьянка[29] у нас, ваше превосходительство.
– Вытьянка?
– Кость, значит, ноющая, – кивнул лешак. – И совсем от нее житья нет.
Он посмотрел на Залесского.
– Видите ли, Нестор Нимович, мне уже третьего дня сообщали, что в лесу неспокойно, – степенно, обстоятельно проговорил лесничий. – Но я подумал сперва, что это обычные мелкие распри, внимания особого не придал, и зря, конечно. Обычно-то мальчишки шалят или заблудится кто и на леших письмо строчит, но тут, видите, сам Дидушко пожаловал.
Лихо кивнул. Уточнил:
– Так вы полагаете, где-то в лесу спрятано тело?
– Не где-то, а прямиком на ягодной поляне, – проворчал лешак. – Хорошая поляна, справная. Там малинник слева, а справа – волчья ягода и бересклет. Черники там, земляники хватает. А по осени грибов много. Мы енту поляну взращивали не один десяток лет, ваше превосходительство, а теперь там все воет и воет, ни жене моей, ни детушкам покоя. Волки и те разбежались. Вы пошлите кого-нибудь, уж уважьте нас, лесных, голубчик.
– Сам пойду, – кивнул Лихо.
Выйдя на кухню, он с сожалением посмотрел на накрытый стол, губы облизнул и головой покачал.
– Некогда мне завтракать, Олимпиада Потаповна. Часам к двум принесите чего-нибудь в управление, я к этому времени вернусь.
– Куда вы сейчас? – Голос отца Олимпиада, несомненно, услышала, рокот
