Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская
– Я в лес, Олимпиада Потаповна, а вы… Взгляните на то место, где заброшенный дом стоял, может, чего и почуете.
И прежде, чем упрямица скажет, что дара колдовского лишилась и ничего ровным счетом не чувствует, Лихо вышел, на ходу надевая сюртук и поправляя галстук. Лешак и Залесский ожидали его за порогом, Дидушко вне дома чувствовал себя куда спокойнее. Когда-то и Лихо тяготили каменные дома, узкие улицы, холодный камень, сковавший петербургские набережные. Неба ему не хватало, болот, лесов, а потом ничего – привык, даже начал находить в происходящих переменах свою прелесть. Рано или поздно всему приходится перемениться.
– Ведите, – кивнул Лихо, надевая шляпу и берясь за трость.
Последняя пригодилась, когда пошли от опушки леса через бурелом, и пришлось раздвигать кусты, отбрасывать с дороги коряги. Лес был старый, заросший, негостеприимный. Часть его Соседи уступили людям, и там всем заправлял Залесский, зорко следил за вырубкой, за бортниками, грибниками, сборщиками ягод – а Загорск до сих пор славился своей малиной во всей губернии. Ступал Потап Михайлович мягко, уверенно, и в то же время чувствовалось, что в этой части леса он – чужак, и еще больший, чем Лихо. Несколько раз ветки били его хлестко по лицу, и Залесский едва успевал уклониться.
– Пришли, значит, – объявил лешак, обводя рукой поляну.
По размеру она была невелика, обросла по краю старыми дубами, с краю еще и ельник притулился, густой, темный, пахнущий пряно смолой и хвоей. Под ногами мягко пружинил мох, усыпанный, точно каплями крови, ягодами земляники.
– Молчит, зараза, – проворчал лешак. – Но вы, ваше превосходительство, послушайте минутку.
Лихо присел на поваленное дерево, нагнулся и сорвал горсть земляничин, сладких, сочных и ароматных. Залесский на поляну не пошел, а вот лешак обошел ее по краю, приподнимая то и дело ухо теплой – не по погоде он был одет – ушанки.
– Ну и где твоя вытьянка? – спросил Лихо хмуро минут через пять. От завтрака его, видимо, зазря оторвали. Может, подумалось, это так Залесский за дочь свою мстит?
– Ну так…
И тут завыло, заплакало протяжно и горько. Лихо переносицу потер.
– Слышу.
Поднявшись, он прислонил трость к дереву, прошел по поляне, по пружинящему мягко ковру из мха и ягодных кустов, и вой отозвался ему, горький, скорбный. Это было как в детской игре: Лихо шаг делает, а вытьянка ему отвечает, горячо или холодно. Наконец почти в самом центре поляны Лихо опустился на одно колено, мох разгреб и обнажил белые кости, покрытые обрывками плотной черной ткани с черным же кружевом. Спустя полминуты и череп нашелся с заполненными землей глазницами.
– Пускай ваши люди, Потап Михайлович, сюда придут, и за городовыми пошлите. Тело достать нужно. А вам, соседушко, за бдительность спасибо.
– Истопчут теперь полянку-то заповедную, – проворчал лешак.
– Ну, видать, не такую и заповедную. Кто здесь бывал в последние два года?
– Да никого, батюшка! – отмахнулся лешак.
Лихо скрестил руки на груди и посмотрел на соседушку сверху вниз самым мрачным взглядом, на который только был способен.
– Лес ваш славный человека на компост пустил, перегноил, переварил, ягоды вырастил. Хорошие ягоды, сладкие, но я вкус чувствую. Иные ведьмы ведь за такие ягоды хорошие деньги дадут, верно? Кто их у вас купит, сосед любезный? Домовина? Дочка ее? Или здесь и другие колдунки имеются?
Лешак сделал шаг назад, надеясь поравняться с деревьями и скрыться в лесу, где искать его можно было бесконечно долго. Лихо оказался проворнее, схватил лешего за бороду и в воздух вздернул.
– Я вас, батюшка, как в одной немецкой сказочке, бородой-то в пенек суну, да там и оставлю до морковкина заговенья. Отвечайте!
– Батюшка! – залебезил перепуганный лешак. – Так правда никто не ходит! Полянка-то заповедная, хорошо защищенная. Мы на нее только проверенных людей пускаем, а такого, почитай, уже лет тридцать не было. Домовина, да, по молодости ходила, но теперь у нее и своя полянка имеется, а дочка ее… нет, господин, не было ее. Никого не было!
– А тело, значит, само собой тут появилось? – Лихо выпустил бороду лешака и отряхнул брезгливо руки от налипших лишайников. – Лучше бы вам, Дидушко, вспомнить, кто по вашему лесу разгуливает, и список имен и примет мне предоставить. А иначе…
И Лихо замолчал многозначительно, предоставив лешаку самому додумывать, что же такого ужасного может произойти. В действительности едва ли он мог хоть как-то повлиять на лешего, ведь злого умысла в его действиях не было, нарочно он человека, похоже, не путал, а что сообщил о теле, только когда оно совсем истлело… так это и в самом деле могла быть случайность.
К Сильвану Пиковичу бы обратиться… Да только где его искать? Лихо нахмурился. В последний раз Пановский, помнится, собирался на родину отбыть, где девушки красивее и опера сладкозвучнее, но потом «Садко», что ли, случился? И где он сейчас? Как назло, с Пановским у Лихо дело не ладилось, слишком уж разными они были, да и раздражало безмерно италийское жизнелюбие Сильвана Пиковича, его манеры, панибратское обыкновение обнять едва знакомого человека за плечи и начать шептать ему на ухо жарко всякую ерунду.
В конце концов Лихо решил ограничиться телеграммой Дрёме. Вот уж кто про всех знал и, если надо, с любым мог связаться.
– Мы еще поговорим, – пообещал Лихо зловеще примолкнувшему лешаку, трость поднял и отправился в обратный путь. Пока тело не извлечено из-подо мха, делать на поляне больше нечего.
* * *
Показываться отцу Олимпиада побоялась. В отличие от матери, он не стал бы осуждать ее в открытую, но тем болезненнее было молчаливое его неодобрение. Поэтому Олимпиада дождалась, пока отец, Лихо и леший уйдут, допила чай и, прихватив легкую шаль и соломенную шляпку, вышла из дому.
Утратив колдовскую силу, она порядком подрастеряла и веру в собственные силы, но любопытство осталось, и именно оно погнало сейчас Олимпиаду в слободу взглянуть на исчезнувший дом, а вернее – на место, где еще вчера он стоял.
Дом ей особенно не запомнился, остались в памяти только перекошенная крыша, заросший двор да гнездо на самом верху печной трубы. Вот забавно, гнездо это как раз врезалось и сейчас стояло перед глазами, и казалось, можно пересчитать все прутики, все торчащие из него перышки. На месте дома был пустырь.
Он уже успел стать предметом пересудов, и собравшиеся кругом зеваки
