Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

– А еще кто это может быть?

– Рядом дом заброшенный, мало ли что там поселилось? А может, они покойников с кладбища чем-то разозлили? Хотя это вряд ли, кладбище там тихое, на зависть прочим. Прялки эти еще, у старьевщика купленные. Вы, Олимпиада Потаповна, в прялках разбираетесь?

Олимпиада кивнула, губу прикусила.

– Подобные вещи покупать вот так, запросто, неразумно. Неизвестно ведь, чья прялка была.

– Я тоже об этом подумал, – согласился Лихо. – Вы крови не боитесь?

Олимпиада отрицательно покачала головой, но Лихо ощутил самый слабый отголосок страха. Боится, но виду никогда не покажет.

– Идемте, Олимпиада Потаповна. Может, ваше чутье что-то подскажет.

– Нет его, – отмахнулась Олимпиада, но пошла рядом, опираясь на предложенный локоть и словно бы не замечая, как на них всё поглядывали с недоумением, иногда даже с неодобрением. Супруг ее, ведьмак Штерн, особым уважением среди горожан не пользовался, хотя и вменить ему вроде бы было нечего. Однако же никто не удивился, когда он оказался убийцей. Возможно, и Олимпиаде Потаповне приписывали какие-то дурные качества, которыми она, несомненно, не обладала. А может быть, удивляло прохожих, что вдова Штерн расхаживает под руку с убийцей мужа.

– Вас это не беспокоит? – спросил Лихо. Олимпиада приподняла брови, и он уточнил: – Я убил вашего мужа, а сейчас вы так или иначе, но зависите от меня. Вам это не кажется…

– Я благодарить вас должна за смерть Василия, – слабо улыбнулась Олимпиада. – Как там в романах? На колени пасть и руки целовать.

– Это лишнее.

– Вот и я так думаю. Видите ли… – Олимпиада замялась, подбирая слова. – Штерн был… Я была ему подходящая жена как ведьмаку. Но… и слова-то подобрать невозможно. Но совершенно не подходила ему как мужчине, как личности, как некоему Василию Штерну. Едва ли я смогу это толково объяснить тому, кто к колдунам не относится.

– Ведьмы наши слишком увлеклись евгеникой, – кивнул Лихо.

Олимпиада улыбнулась чуть шире.

– Да, вы, конечно, поймете. Вы ведь – член Синода. Штерн ожидал, что у нас родится сильный колдун. Знаете, он был совершенно убежден, что родится мальчик. Но год прошел, два, пять… В последние года полтора он был совершенно невыносим.

– Вы постарались, Олимпиада Потаповна? – усмехнулся Лихо.

– Я, Нестор Нимович, не племенная корова.

– Мы пришли. – Лихо аккуратно отнял свой локоть и распахнул перед Олимпиадой дверь. – Проходите, Олимпиада Потаповна.

* * *

Изнутри пахнуло кровью и могильным холодом. Олимпиада поежилась, спустила платок с головы на плечи и плотнее в него закуталась, хотя тонкая шерсть едва ли была надежной защитой от дыхания смерти. Смерть была жуткой, мучительной, и Олимпиада это чувствовала.

– Вам нехорошо? – спросил Лихо, и в голосе его почуялась издевка.

– Все в порядке. – Олимпиада переступила порог и пошла по коридору вперед, откуда смерть чувствовалась сильнее всего.

– Последняя комната, – сказал Лихо, но Олимпиада и так это уже знала.

Дверь была открыта, и она застыла на пороге, разглядывая погром, разбросанные вещи, поваленную мебель и главное – лужи крови. Было ее так много, что, казалось, багряный ковер покрывает пол. И в ковре этом отпечатались следы, мелкие, остроносые, точно кто-то в узких басурманских туфлях ходил по комнате.

– Аккуратнее, Олимпиада Потаповна, не испачкайтесь.

Олимпиада моргнула, и наваждение пропало. Она снова оглядела комнату. Крови много, да, но отнюдь не так, как ей примерещилось. Четыре жуткие лужи отмечают места, где лежали девушки. Прялки кое-где забрызганы кровью. Особенно большая лужа прямо у порога, и в ней действительно след – от сапога городового.

– Осторожно, – Лихо взял ее за талию без малейших церемоний, переставил с места на место и руки отнял. Олимпиада поежилась. – Что о прялках сказать можете?

Олимпиада заставила себя сосредоточиться, отмести в сторону все видения и домыслы. В самом деле она здесь только из-за прялок.

Прясть Олимпиада умела с детства, и занятие это было сакральное. Нет, конечно, новомодные прядильные машины на фабриках могут прясть, когда им вздумается, но люди знающие не садятся за прялку по праздникам, чтобы не накликать беду. Соседи же, наоборот, в святые для прочих дни и прядут, и нитки мотают, и при всем при том косо посматривают на нарушителей запретов.

– Вчера ведь Вознесение было?

Лихо нахмурился.

– Вроде бы…

– Наш день, – кивнула Олимпиада, склоняясь к прялкам. – Какой-нибудь кикиморе могло прийтись не по вкусу, что девицы прядут в святой праздник.

– Соседний дом повнимательнее осмотреть надо, – согласился Лихо. – Что с самими прялками?

Олимпиада коснулась самопрялки, колесо повернула, тронула кончиком пальца веретено.

– Никогда на такой не пряла, даже близко, признаться, не видела. Старая вещь, отменной работы, но… прялка как прялка. Да и остальные тоже. Не ведьминские. Ни особых знаков, ни подкладов я не вижу.

– Ладно, примем за рабочую гипотезу, что кого-то из Соседей девицы своим поведением разозлили…

Лихо кивнул задумчиво, прялку в сторону отложил и снова предложил Олимпиаде руку.

– Зайдем в соседний дом.

Переступая порог, Олимпиада ощутила вдруг страшный холод. Поясницу сковала жуткая боль, она пошатнулась и упала бы, не подхвати ее Лихо. Вынеся ее из комнаты, только в коридоре, почти у входа, Лихо поставил ее на ноги. Олимпиада все никак не могла отдышаться. Странное и страшное чувство заставляло ее трястись, и никак не удавалось взять себя в руки.

– Ме-мертвый там был! – выдавила она наконец. – Кто-то мертвый!

– Помимо четырех девиц-покойниц? – уточнил Лихо.

– Такой мертвый, который ходит.

Лихо вывел ее из дома.

– Вот что, Олимпиада Потаповна, идите-ка вы домой и отдохните. В управление больше не возвращайтесь и лучше всего ложитесь спать. Дальше уж я сам.

Олимпиада с большой неохотой выпустила его руку, на которую опиралась, и сделала шаг назад.

– Городовой, проводите Олимпиаду Потаповну.

Олимпиада отмахнулась.

– Я сама. Сама.

Лихо ее, конечно, слушать не стал и городового отправил. Впрочем, тот не надоедал, на глазах не маячил, а просто шел, отставая на несколько шагов, и Олимпиаде от этого было куда спокойнее. Она прошла через слободу, в центре города стало полегче, она даже перестала комкать край платка и плечи расправила. Неподалеку от дома Олимпиада остановилась, кивком поблагодарила городового и сунула ему в руку несколько монет. Отнекиваться мужчина не стал.

Толкнув калитку, Олимпиада шагнула на двор и первым делом заглянула в сад, где буйно разрастались травы. Против них Лихо, отличающийся на удивление тонким обонянием, не возражал и даже сказал как-то, что мятные настои Олимпиады помогают от головной боли лучше дорогих патентованных лекарств. Пил он, правда, такой настой всего единожды, так что Олимпиада сочла это бессовестным комплиментом.

– А что