Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская
Олимпиада распрямилась и посмотрела на мать. Акилина заглядывала через забор и жадно взглядом общупывала дочь, точно ожидала увидеть какие-то изменения.
«Ведьмы наши слишком увлеклись евгеникой», так сказал Лихо.
– О чем вы, маменька? – спросила Олимпиада устало.
– Об этом хлыще столичном.
– О Несторе Нимовиче? – Олимпиада хмыкнула. – Не вы ли его совсем недавно у себя принимали, обедами кормили.
– Все ради Мишеньки, – спокойно ответила мать. – Он ведь в кресло начальника сыскной полиции метит, значит, понравиться члену Синода должен. Ты же, дура скаженная, чего под него ложишься? Думаешь, в Петербург тебя увезет?
– Я – что? – Олимпиада даже удивиться не сумела толком. Головой тряхнула, пытаясь осознать всю нелепость материных фантазий. – Я… Да Нестор Нимович… Лихо… он…
Махнув рукой на мать, Олимпиада ушла в дом.
Любовница, ну надо же! Интереса ради Олимпиада попыталась себе такое представить. Лихо – мужчина видный, привлекательный и внешне, и умом, и, пожалуй даже, характером, хотя иногда позволяет себе излишне резкие насмешки. Он из тех людей, кто себя считает умнее прочих, и с этим даже не поспоришь. Но – любовник? Не то чтобы Олимпиаде мысль эта претила, просто подумать ее толком не удавалось. Она и Лихо… Вот же нелепость! Да у Лихо, кроме чая, ни страстей, ни привязанностей! Для любовной связи нужен хоть какой-то интерес, хоть малюсенький.
Вспомнились руки, лежащие на талии. До того естественно это вышло: взял за талию, с места на место переставил и отошел. А до того за ворот ее таскал. Нет, глупости все это. Она для Нестора Нимовича – вроде котенка или кутенка: подобрал, пригрел, паре фокусов обучил и умиляется. Чай она хорошо заваривает, почерк у нее читаемый, вот и все. Даже сегодня в дом он ее не ради прялок взял, что ему – ведьм кругом не хватает? Нет, Лихо на реакцию ее посмотреть хотел. Зачем ему в полиции барышня, которая чуть что при виде покойника в обморок падает. И Олимпиада вроде бы прошла испытание.
А прилечь и в самом деле надо. Надо. Не помешает. Олимпиада поднялась наверх, в комнату, которую Штерн когда-то хотел переделать под детскую, даже стены выкрасил в нежно-голубой цвет, а вот кровать так отсюда убрать не удосужился. Он порой уходил сюда спать, и Олимпиаде все чудилось – отодвинь кровать, а там под ней на полу и стене какие-нибудь знаки чародейские кровью написаны. Аж мутило от этой мысли. Олимпиада распахнула окно – глядело оно на дом, на старую яблоню, уже отцветающую, готовую завязать плоды – сняла платье, на кресло бросила и забралась под одеяло. Полчаса только вздремнуть, и хватит.
Отдохнуть немного.
Самую малость.
* * *
– Ну, заметили что-нибудь? – спросил Лихо у скучающего возле забора городового.
– Никак нет, ваше превосходительство. Дом пуст, и давно уже.
Лихо шагнул на двор, заросший лебедой, снытью, малиной, которая заполонила почти все пространство, цвела бурно и обещала множество крупных ягод. Было в этом что-то неприятное. Сам дом ему также не понравился: низкий, одноэтажный, перекошенный, точно горбун. Будь он способен двигаться, и перемещался бы неуклюжими скачками. Окна были заколочены, ставни сорваны с петель, наличники расколоты, а крыша в одном месте провалилась. И ступени крыльца прогнили. Чтобы довести дом до такого состояния, нужно немало времени. И ведь один он такой во всей слободе!
– Что здесь произошло? – спросил Лихо.
– Никак не знаем-с, ваше превосходительство, – отрапортовал городовой. – Местных расспрашивали, но все молчат.
– Происшествия какие-то с домом связаны?
– Не знаю, ваше пре…
– Так узнайте! – разозлился Лихо. – Чтобы к утру я об этом доме знал все!
Городовой отступил, споткнулся и упал прямо в малинник, расцарапав лицо и руки. Вскочив проворно, честь отдал и убежал исполнять поручение, бормоча себе под ноги то ли молитву, то ли заговор. Лихо потер лоб. Глупо-то как, вспылил, да на пустом месте.
Крепко держась за перила, он поднялся на крыльцо, в дом зашел и внимательно огляделся. Заброшено, пусто, и давненько тут не было никого. Если и был у Светланы Семеновой любовник-разбойник, здесь он точно не появлялся. Пыль на полу, и следы в ней только от форменных сапог городовых. Пахло мертво и затхло, как во всех старых домах, давно оставленных жителями. Лихо прошел через единственную комнату и выглянул в окно. Лучше всего из него видно было прицерковное кладбище, и чуть хуже – саму церковь. Да уж, ничего не скажешь – соседство. Может, священник тут жил? Да нет, больно домик плох, мал, в таком семью – у православных попов она большая – не разместишь.
Выйдя, Лихо вдохнул полной грудью воздух, показавшийся после затхлого дома необычайно чистым и вкусным. Скошенной травой пахло, дымом, немного – пивом. Горем, конечно, но это неудивительно. Гневом. Ладаном. А за спиной – точно пустота разверзлась.
На всякий случай Лихо оглянулся, но дом стоял себе преспокойно, все такой же старенький, весь перекошенный.
Мишка уже поджидал в управлении и вид имел немного потрепанный.
– С Обдерихой побеседовали? – поинтересовался Лихо, стараясь скрыть усмешку.
– Да-с, – проворчал Мишка, потирая затылок. – Побеседовал. Поколотила она меня знатно. И вроде не совсем баба, Нестор Нимович, а ведь обидно!
– Так вы бы, Михайло Потапович, медведем оборотились и придавили ее маленько…
– Я и оборотился! – едва не взвыл Мишка.
Лихо прикусил губу, чтобы не рассмеяться.
– Ладно, узнали вы что-то?
– Нет, Нестор Нимович, – сокрушенно покачал головой Мишка. – Не пожелала клятая со мной говорить.
– Со мной захочет, – усмехнулся Лихо. – Вы мне, Михайло Потапович, вот что скажите: знаете вы заброшенный дом в слободе, прямо напротив церкви? Кто там жил?
– Дом заброшенный? – забывшись, Мишка почесал в затылке, потом покачал головой, придерживая ее притом рукой, точно боялся – оторвется. – Нет, Нестор Нимович, ничего не слышал. Может, матушка что сказывала, она про всякие заброшенки знает. Я, однако, не слушал, недосуг как-то.
– Совет вам, Михайло Потапович, – Лихо улыбнулся самым неприятным образом. – Если хотите стать хорошим полицейским, слушайте все. Даже самое незначительное может вдруг оказаться жизненно важным. Идите уже, лечите свои раны, с Обдерихой я поговорю сам. А сейчас навещу матушку вашу.
– Нестор Нимович… – Мишка осекся. – Это касательно… сестры.
– Что с вашей сестрой? – Лихо через плечо обернулся и посмотрел на Мишку задумчиво. Пять дней молчал, а на шестой вдруг решил о сестре заговорить. То ли с мыслями вы собирались, Михайло Потапович, а то ли, по городу бегая, сплетен наслушались.
– Видите ли, Нестор Нимович… Разговоры ходят нехорошие.
Лихо вздохнул тяжело.
– Михайло Потапович, сестра ваша –
