Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

– Да уж, – саркастически согласился Лихо.

– Еще Светлана Семенова в старую баню ходила, к Обдерихе. Могла та… – Олимпиада осеклась.

– Нет, – покачал головой Лихо. – Убийство произошло в доме, четырем девушкам размозжили головы, пятая пропала – мы, кстати, до сих пор не знаем, Светлана ли Семенова или кто-то еще из четырех оставшихся. Опознать их мы пока не смогли достаточно точно, без лиц-то.

Олимпиаду передернуло, но она сдержалась. Наверняка Лихо завел разговор нарочно, проверяет ее. Слабость показывать нельзя.

Лихо удовлетворенно кивнул каким-то своим мыслям.

– Обдериха, если бы Семенова ее прогневала, содрала бы с девушки шкуру прямо на месте. Нет, не она. Но если они поговорили – может, и нам что интересное расскажет старуха.

– Мишка… Михайло Потапович, – поправилась Олимпиада, – поехал в старую баню.

– У Обдерихи показания брать? – иронично улыбнулся Лихо. – Ну-ну. А тут что?

Олимпиада кратко пересказала, что в папках написано, и Лихо с радостью передал их дежурному. Ему бытовые убийства и поножовщина в трактирах достойными пристального внимания не казались.

* * *

Лихо взялся за листы, исписанные аккуратным почерком. Он был у Олимпиады Потаповны на зависть полицейским писарям – ровный, понятный, притом весьма изящный. Таким бы приглашения заполнять.

Дочь Семеновых увлеклась модным ныне «изучением фольклора», что ее, скорее всего, и сгубило. Шутка ли, заводить дружбу с Обдерихами всякими. Прясть в неурочный час. Может, кикимору какую прогневала? Но нет, кикимору бы Лихо почувствовал, а дом был чист. Прялки еще эти… Давненько ему не доводилось видеть все эти старые, весьма красивые, но и опасные прялки. Любая вещь, долго пробывшая в семье, постепенно обретает характер, а насколько мог судить он по беглому осмотру, северодвинской было лет триста, никак не меньше. Еще и самопрялка эта немецкая… Где куплена?

Лихо достал блокнот, написал несколько вопросов, которые еще требовалось прояснить, и поднялся. Отчета врача ждать можно несколько дней, Егор Егорыч все делает обстоятельно, а Лихо – некогда. Пропала девица, и если жива – так ее вернуть надо, а если мертва… Нечего родителям мучиться.

В мертвецкой было холодно, несмотря на то что лето обещало быть жарким. Располагалась она под землей, окон тут не было, но лампы давали немало яркого, даже болезненно-яркого света. Лихо поежился. В мертвецкой ему всегда было плохо, и потому это место он старался избегать. На кладбищах, которые он тоже недолюбливал, было полегче. Там все слезы уже выплаканы, и о похороненных отскорбели. Но мертвецкая была местом, где скорбь копилась, концентрировалась, била наотмашь.

Дрёма как-то научил Лихо концентрироваться на чем-то постороннем, думать о месте приятном, например, о ромашковом луге или нагретом солнцем подоконнике. С Василия Тимофеевича сталось бы помянуть и блюдце с молоком. Лихо тряхнул головой. Ромашковый луг, надо же! Впрочем, Лихо представил себе чашку крепкого цветочного чая и блинчики, которые Олимпиада повадилась жарить на завтрак – тонкие, ажурные, почти прозрачные, в которые одинаково хорошо заворачивать и соленую рыбу, и сметану, и мед, и ему полегчало.

– Как дела у нас, Егор Егорыч? – спросил Лихо, заглядывая в самую дальнюю комнату, где уложены были на металлических столах бедные девушки.

– Убиты сильным ударом по голове сверху, – спокойно ответствовал медик, что-то чиркая в своих бумагах. – Все девицы примерно одного возраста, лет шестнадцати – восемнадцати. И все, прошу заметить, светловолосые.

– Опознать их возможно?

– Только по особым приметам, – развел руками Егор Егорыч. – Сами понимаете, лиц нет. Родителей вести сюда не советую, истерик не оберетесь. И если мое мнение знать хотите… Жуть какая-то.

– Могла такое сделать шестнадцатилетняя девушка? – спросил Лихо, разглядывая мертвецов, накрытых простынями.

– Едва ли. По росту она слишком мала, если только на стол не взгромоздилась. Да и сил бы ей едва ли хватило.

– А били чем?

Егор Егорыч и тут развел руками.

– Пока неясно. Тяжелое что-то, твердое.

– Ясно, – вздохнул Лихо. – В отчете вы мне опять про тяжелый тупой предмет напишете?

– Нестор Нимович, кабы я мог вам дело-то сразу раскрыть, разве ж я возражал бы? Но – сами видите.

– Вижу, – кивнул Лихо. – Спасибо, Егор Егорыч. Особые приметы я вам с дежурным передам.

Лихо быстро взбежал по лестнице, вдохнул полной грудью чистый летний воздух, а потом отправился к родителям девиц, которые толпились в приемной. Это тоже было нелегко, всеми ими владели горе и паника, так что ответов ждать было глупо. Одни только взаимные обвинения.

Девица Семенова, дура кромешная, собирала у себя всех, гадала, байки всякие сказывала, страшилки любила жуть как.

Любовник у нее – кат разбойный, в лесах промышляющий, медведем оборачивающийся.

Дважды она в старой бане ночевала, в заброшенные дома ходила, в церкву ночью залезала, чем прогневала отца Апанасия и даже, говорят, была порота.

Прялки эти проклятые куплены на старом рынке у старьевщика Василия, а самопрялка – это еще бабке Посмилей принадлежала, семейная вещь, ценная, и дочка ее без спроса взяла.

Она, она, стерва скаженная, деточек-то соблазнила да и убила.

Лихо сбежал, оставив дежурных, куда менее восприимчивых к разного рода воплям, опрашивать родных и узнавать у них особые приметы. Надо бы еще в деревню съездить Семеновых лишний раз допросить. Но не сейчас.

Лихо вышел на улицу, прошелся до конца ее, чтобы немного размяться, и возле табачной лавки его нагнала Олимпиада. От вдовьих платьев она отказалась, зеленый шел ей чрезвычайно, выделяя и белизну кожи, на которую совсем не ложился загар, и медовое золото волос, забранных в высокий пучок. Поверх, точно стыдясь, Олимпиада накинула платок. Лихо предложил ей локоть, кожей ощущая любопытство и неодобрительные шепотки. Что думала Олимпиада, понять было непросто, но всю последнюю неделю она, кажется, была вполне довольна своим положением и больше не оплакивала утраченные ведьмовские силы.

– Вы думаете, Нестор Нимович, девочка кого-то из Соседей разозлила? – спросила Олимпиада некоторое время спустя.

– Вполне возможно. Не любят они, когда в дела их лезут любопытные, тем более – развлечения ради. Да и потом, ограблен дом не был, хотя Семеновы – люди вполне зажиточные. Икона в дорогом окладе на месте, утварь всякая, патефон – вещь в этих краях дорогая.

– А… Я слышала, – Олимпиада запнулась. – Штерн рассказывал, бывают люди, которые получают удовольствие от убийства…

Василий Штерн был, надо сказать, в этом деле большой знаток. Жертвы, от которых он получал силу, страдали и мучились только ради его наслаждения.

– Бывают, – согласился Лихо. – Но вот так запросто убить четверых девиц, да еще чтобы они шум не подняли… Нет, не думаю, что обычному человеку это под силу.