Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

– Ах ты!.. – Мать занесла руку для удара и замерла, перехваченная другой рукой. Рукав сюртука весь был в пыли и брызгах крови, и пахло от ткани гнилью и плесенью.

– Вам бы, Акилина Никитична, не следовало бить работницу сыскной полиции, – спокойно сказал Лихо и медленно разжал руку.

Мать растерла запястье и бросила на Мишку уничтожающий взгляд. Он, бедняга, разрывался сейчас между матерью своей и начальником и не знал, куда ему скрыться. Олимпиада же предпочла сделать шаг назад и укрыться у Лихо за спиной.

– И давно ли, любезный Нестор Нимович? – спросила мать сухо, взгляд не отрывая от Олимпиады.

– Да уж порядком, – ответил Лихо, в подробности не вдаваясь.

– И какую, позвольте спросить, пользу может принести моя бесталанная дочь? Штерн ее пытался когда-то приставить к делу, письма составлять, стенографировать обучал, на машинке печатать, да только без толку.

– Ложь! – не выдержала Олимпиада.

Лихо остановил ее.

– Госпожа Штерн будет занимать должность личной моей помощницы в сыскном деле и, если потребуется, по синодальной части. Жалованье ей будет положено в 80 рублей и квартира, так что о будущем дочери своей можете не беспокоиться. Идемте, Олимпиада Потаповна.

Лихо взял ее за локоть и потянул за собой.

– Спасибо.

– Не обольщайтесь, Олимпиада Потаповна, – покачал головой Лихо. – Если вы еще раз выкинете что-то подобное, житье с матушкой вам раем покажется. Это ясно?

Олимпиада кивнула.

– Таланты у вас несомненные, – продолжил Лихо. – Но, если вы еще хоть раз сунетесь в пекло, не спросясь, чай будете заваривать до скончания веков.

– Впредь это не повторится, Нестор Нимович, – уверила его Олимпиада.

Лихо, кажется, не поверил, но спорить дальше не стал. Посторонился, пропуская Олимпиаду в дом, пробормотал «все вы здесь знаете» и быстро наверх поднялся, брезгливо отряхивая испорченный сюртук. Олимпиада огляделась, постояла на пороге немного, а потом прошла на кухню – чай заваривать.

Дело № 2. О вдовицах и девицах

– Ерундовина! – Мишка в сердцах скомкал последний номер «Ведомостей» и отшвырнул на край стола. – Дешевый листок! Лубочные картинки!

Олимпиада в газету заглянула мельком и продолжила заваривать чай, дорогой, цветочный, который утром с курьером доставили из столицы. Статью, которая так возмутила Мишку, она уже видела. Правды в ней было немного, но и вреда от вранья – тоже немного. Чуть принизили заслуги полиции, что Мишку и разозлило; пару оскорбительных слов сказали о «столичном хлыще Лихо»; присочинили особенно романтичную историю о Сусанне Лиснецкой и ее несчастной любви, мавок прибавили, Стаса Дикого, одного из убитых, в начале статьи выставили полным мерзавцем, убийцей собутыльников в «Длинной версте», а в конце – несчастным страдальцем. Саму Олимпиаду помянули вскользь, но тоже в обидном ключе, но это едва ли было хуже тех взглядов, что последние четыре дня метала через забор мать.

– Да я этого «Евграфа Поликарповича» знал еще в те годы, когда он был Егорка, Петров сын, и арифметику у меня списывал! – продолжал горячиться Мишка, без работы себя ведущий как застоявшийся в стойле боевой конь. – Да и что за фамилия такая – Бирюч?! Это кто вообще?

– Царский глашатай. – Лихо повесил шляпу на вешалку, прошел через кабинет и к окну сел. – А в некоторых вологодских деревнях так еще крик называют. Большой, я погляжу, народник этот ваш «Евграф Поликарпович».

– Ну так ведь врет! – возмутился Мишка. – Вот в царские времена его бы в острог сволокли!

Лихо взял из рук Олимпиады чашку, принюхался и удовлетворенно кивнул. Посмотрел на Мишку и улыбнулся иронически.

– В царские времена с вас бы, Михайло Потапович, шкуру содрали, поскольку оборотень вы вольный[27]. А сестру вашу… в кого вы там имели обыкновение оборачиваться, Олимпиада Потаповна?

– В зайчика. – Олимпиада покраснела.

– А зайчика бы оставили без хвостика, – хмыкнул Лихо. – Полно вам, Михайло Потапович. Острог. Скажете тоже. Ну, сочиняет человек. Скучно ему, вот и сочиняет.

– А пускай бы он сочинял… – Мишка пожал плечами. – Романы всякие.

– До романов, Михайло Потапович, дорасти надо. – Лихо с тоскою посмотрел на папки, громоздящиеся на краю стола. – Что там с письмоводителем Богуславским?

– Ищем, Нестор Нимович, – отрапортовал Мишка. – Пока – как в воду канул.

– Один повесился, второй в воду канул… – Лихо побарабанил раздраженно по подлокотнику. – Тенденция, однако. Еще что-то новое есть для меня?

– Нет, Нестор Нимович, – качнул головой Мишка. – Пока все тихо. Да, выяснили, что у гор стряслось. Вы, помнится, спрашивали.

Лихо кивнул.

– Егоров, бывший наш городовой, застрелился. Его за пьянство уволили, потом он еще проигрался и застрелился, оставил вдову с тремя детьми без копейки. Мы ей сбросились понемногу, еще решили дом подновить немного. Свои все-таки.

Лихо вытащил из кармана портмоне, достал ассигнацию в три рубля и протянул Мишке.

– Добавьте от меня.

Взгляд его снова метнулся к папкам. Это откровенное нежелание Лихо, насколько можно видеть, деятельного, заниматься делами рутинными, Олимпиаду забавляло. Ему бы погоня, сражение, загадочное преступление, а не поножовщину разбирать.

По статусу, впрочем, ему и не положено было каждое дело самому расследовать. Штерн, сколько Олимпиада помнила, в самые тривиальные дела даже не заглядывал, а некоторые отчеты подписывал не глядя. Раздавал же он указания, кажется, наугад. Лихо отчего-то во все требовалось вникнуть. Может быть, искал, нет ли где следа дел страшных, имеющих касательство до Священного Синода? А может, просто слишком велико было в Несторе Нимовиче чувство ответственности. Взял же он к себе на службу Олимпиаду, и едва ли только для того, чтобы каждый день пить хорошо заваренный чай.

– Ваше превосходительство, – дежурный заглянул в кабинет. – Мертвецы у нас, ваше превосходительство.

– Где? – Лихо поднялся, отставляя в сторону недопитый чай.

– В слободке, ваше превосходительство. Молодые девицы, четыре штуки.

Лихо кивнул каким-то своим мыслям, шляпу надел и указал Мишке на дверь.

– Если вдруг телеграммы будут из Москвы или Петербурга, пошлите за мной, Олимпиада Потаповна.

– Я могла бы, Нестор Нимович, для вас отчеты просмотреть, – робко предложила Олимпиада. – Разобрать их…

Лихо снова посмотрел на папки и кивнул.

– Воля ваша. Идемте, Михайло Потапович.

Олимпиада проводила их взглядом, потом еще в окно выглянула – улица, с тех пор как сирень вырубили, казалась пустой и голой, – убедилась, что Лихо с Мишкой благополучно отбыли, и после села к столу. На место Лихо она сесть не решилась и потому заняла стул рядом. Подвинув к себе стопку папок, Олимпиада раскрыла первую.

* * *

В слободке издавна селились главным образом ткачи. Со временем здесь появились и галантерейные