Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская

– Ты и прежде у затоны сирень видела? – спросил Лихо. – Выпороть бы тебя.

Мавка на всякий случай отскочила назад, а там и вовсе ушла под воду. За нею Лихо, конечно, не полез.

– Что с домом? – спросил он удивленного Мишку. – Нашли что-нибудь?

– Весь осмотрели, от чердака до подвала, Нестор Нимович. Только в один чулан войти не удалось. Дверь взломать мы не смогли, ключ нужен. Он, думаю, у госпожи Лиснецкой.

– Значит… в больницу… – Лихо замер вдруг, принюхавшись. Бедой потянуло, смертельной опасностью. Медовым лугом. – Сестрица ваша… За мной, живо!

Вскочив в коляску, Лихо велел гнать к больнице. На расспросы Михайлы Потаповича он не отвечал, хотя тому и про сестру узнать хотелось, и про сирень. Впрочем, на это он свой ответ получил: сирень, точно живая, двигалась улицами города в сторону больницы и там уже окружила здание так плотно, что ни окон, ни дверей видно не было.

– Отойдите! – рыкнул Лихо, спрыгивая с коляски. Повинуясь его руке, огненный хлыст ударил по кустам, вниз посыпались обугленные ветки и мертвые цветы.

Шаг за шагом, медленно пробирались они внутрь – Мишка не пожелал оставаться снаружи. Сирень огня боялась, отступала, предоставляя узкий коридор, но сзади снова сплеталась в сплошную стену. А потом вдруг затрещала, заскрипела жутко и осыпалась трухой, давно мертвой гнилью. Лихо распахнул дверь, раскидал в стороны сухие ветки и за ворот платья поднял Олимпиаду с постели.

– Идиотка.

Олимпиада Потаповна с трудом разлепила губы и сделала судорожный, жадный вдох, затем задышала ровнее, но выглядела все еще бледной, почти изможденной и напуганной. Но, пожалуй, недостаточно. И ведь есть же куда более простые способы с собой покончить! Лихо поставил Олимпиаду на ноги и подошел к постели.

– Отведите сестру к доктору, – бросил он, не сводя взгляда с Сусанны Лиснецкой. – Я тут закончу.

Лиснецкая была мертва. Ветки, ей, как она, должно быть, считала, подвластные полностью, переломили хрупкую шею. Очистив постель от трухи, Лихо оглядел тело и на груди обнаружил маленький медный ключик на тонкой, в волос, цепочке. Лиснецкая вцепилась в него, как в последнее сокровище.

– Что здесь? – Дежурный врач заглянул в палату, кажется, совсем не удивленный нанесенными сиренью разрушениями. Кустарник окно и стену сломал, все кровью залито, но ведь и не такое бывает.

Лихо головой покачал.

– Тело госпожи Лиснецкой доставить в полицейский морг, – распорядился он. – Всю труху собрать и отвезти туда же. Ничего лишний раз не касаться.

Лихо снял ключ с шеи покойницы, развернулся на каблуках и вышел.

Дом купца Лиснецкого встретил его жуткой мертвой тишиной и тем обликом, что видела прежде только Олимпиада Штерн. Умер дом, прогнил, готов был в любую секунду обвалиться на голову неосторожного посетителя. Доски трещали под ногой, стены стонали, хрипело что-то на чердаке и жутко завывало в трубе. Лихо быстро прошел по коридору, завернул за угол, туда, где под лестницей расположился чулан. Дверь была на вид крепкая, куда крепче и новее всего дома, обитая полосками начищенного металла. Лихо подергал ее, затем склонился над замочной скважиной, вставил ключ, повернул два раза.

Из дверного проема пахнуло мертвечиной.

Сразу за порогом начиналась криво сколоченная лестница, осклизлая от плесени, зеленоватая, но запах не от нее исходил. Лихо спустился осторожно, держась за стену. Гнилушки светились, да, впрочем, ему свет и не был нужен. Гроб стоит, крышка отдельно. Верно, девушка слабая, да и к тому же такая изможденная, как Сусанна Лиснецкая, не смогла бы ее каждый раз откидывать. А сирень тут, должно быть, не помощница. А чтобы дружок ее раньше времени не убег, девица Лиснецкая спеленала его железными цепями и семь замков навесила.

Тот, кто в гробу лежал, скрежеща зубами, был чисто – Кощей.

– Водой тебя напоить, что ли? – пробормотал Лихо, склоняясь.

Запах гниения стал сильнее, а еще – крови, которой Лиснецкая подкармливала мертвеца, пытаясь удержать в нем искру жизни. Не упырь, нет. Только лишь умрун, в котором колдунья пыталась удержать жизнь своею силой и волей. Вычитала, небось, где-то, дура романтичная, что любовь все побеждает.

Кроме гниения от умруна пахло противоестественностью. Особый запах, злой, горький.

– Хочешь уйти или остаться? – спросил Лихо.

– …ти…

– И то верно, – согласился Лихо.

Он провел ладонью по глазам, сморгнул, а потом аккуратно положил левую ладонь на грудь умруна. Она легко, как сквозь масло, прошла через железные цепи, пергаментную сухую кожу покойника, хрупкие кости, стиснула слабо пульсирующее сердце. Лихо сжал кулак резко, и послышалось тошнотворное чавканье. Умрун всхрипнул и затих.

– Так тому и быть. – Лихо вынул руку, посмотрел на нее и в карман за платком полез. – Один ушел, одна осталась. Тоже справедливость, если вдуматься.

Дом обрушился, когда только Лихо переступил порог и оставил его за спиной.

* * *

Мишка, как подхватил ее на руки в больнице, так и не выпускал до самого дома, весьма мешая осмотру, который провел ворчливый пожилой доктор. Еще и ворчать ухитрялся, как самый настоящий медведь, пока врач не уверил, что все с Олимпиадой в порядке и ей только требуется отдых. Мишка решил, что Олимпиаде ногами нынче ходить не следует, домой понес и на пол поставил только после того, как порог переступил. Мать незамедлительно вышла из комнаты и так глянула, что у Олимпиады, да и у Мишки, должно быть, ноги к полу примерзли.

– Где ты была, позволь спросить? И в каком ты виде?

Олимпиада стиснула подол юбки.

– Это что? Кровь? – Мать шагнула вперед и коснулась лица Олимпиады, и той огромных усилий стоило не отшатнуться. – Ты где была всю ночь? Мне бабка твоя послание отправила, что ты до нее так и не дошла. Это твое счастье, что к ней подруга старая приехала, не до тебя сейчас. А не то выдрала бы тебя, мерзавку, как сидорову козу!

– Я… – Олимпиада на руки свои посмотрела. Ведь нельзя же всю жизнь скрывать это. – Я не могу пойти к бабушке.

– Почему это? – резко спросила мать. – Что еще удумала?

– Я… силу утратила. – Олимпиада сказала это вслух, и вдруг легче стало. Утратила – ну и утратила. Прав был Лихо – горюшко, не горе.

– Ты… – Мать ахнула, за сердце схватилась, и Мишка к ней бросился, поддержал.

– И я не буду, маменька, больше делать, как вы мне прикажете, – выпалила Олимпиада, пока кураж не прошел. – Замуж я по вашей указке вышла, из дома по вашей указке уехала и вернулась тоже, потому что вы